— Каким важным он себя ощущает, — рассмеялась она.
— Правда! — воскликнула Урсула, насмешливо улыбаясь. — Разве он не похож на маленького Ллойд Джорджа с крылышками?
— Точно! Маленький Ллойд Джордж[87] с крылышками! Все они такие! — с восторгом поддержала ее Гудрун. И Урсула в течение многих дней видела в бесцеремонно заливавшихся птицах вещавших с трибун дородных коротышек-политиков, желавших, чтобы их обязательно услышали.
Но даже это стало поводом к протесту. Как-то раз несколько овсянок внезапно взлетели перед ней на дороге. Они показались ей необыкновенными, сверхъестественными созданиями, в них так же мало было сходства с человеком, как в ярких желтых колючках, летящих в воздухе по каким-то своим неотложным делам. И тогда Урсула сказала себе: «Просто бессовестно называть птах маленькими ллойд джорджами. Мы их совсем не знаем, они для нас тайна за семью печатями. Грубая ошибка сравнивать их с людьми. Они принадлежат другому миру. Антропоморфизм — глупое понятие. Гудрун просто самоуверенная, дерзкая девчонка — она слишком много на себя берет. Руперт прав: люди скучны, они хотят всю вселенную наделить человеческими свойствами. Но вселенная, слава богу, не слепок с человечества». Видеть в птицах маленьких ллойд джорджей теперь казалось Урсуле неуважением к ним, преступлением против истины. Какая клевета на дроздов, какая ложь! И она сама ее высказала. Правда, под влиянием Гудрун — оправдывала себя Урсула.
Итак, она отошла от Гудрун и от тех идей, что та защищала, и снова потянулась к Беркину. Она не видела его с того самого дня, когда он так неудачно сделал ей предложение. К встрече с ним она не стремилась — не хотела, чтобы вновь встал вопрос о замужестве. Она понимала, что имел в виду Беркин, делая предложение, — пусть смутно, не умея оформить в слова, но все же понимала. Понимала, какой любви, каких уступок он ждет, и не была уверена, что хочет того же. Урсула сомневалась, что союз, при котором каждый является самостоятельной личностью, — то, что ей надо. Ей хотелось полного слияния. Она хотела, чтобы он полностью принадлежал ей, чтобы они растворились друг в друге. Выпить его до последней капли, как жизненный эликсир, — вот чего она хотела. Она клялась себе, что готова согревать его ноги между своими грудями, как в тошнотворном стихотворении Мередита. Но только при условии, что он, ее возлюбленный, любит ее всей душой, самозабвенно. Надо отдать должное ее проницательности, Урсула понимала, что Беркин никогда не откажется полностью от себя ради нее. Он не верил в полную самоотдачу и прямо об этом говорил. Это был вызов. И Урсула собиралась отстаивать свою позицию: ведь она верила в то, что любви надо отдаваться целиком. Любовь намного больше личности, считала она. Беркин же, напротив, утверждал, что личность больше любви и вообще всех человеческих отношений. Для прекрасной, цельной души, говорил он, любовь — лишь одно из условий ее безмятежного существования. Нет, любовь — все, считала Урсула. Мужчине нужно выбросить перед ней белый флаг. Она, Урсула, должна завладеть им целиком. Пусть он станет полностью ее мужчиной и тогда увидит в ней смиренную рабыню, — хочет она того или нет.
После неудачного сватовства охваченный яростью, ничего не замечающий вокруг Беркин поспешил покинуть Бельдовер. Он понимал, что выставил себя полным дураком и вся сцена предложения была фарсом чистой воды. Но не это бесило Беркина. Его до глубины души возмущало то, что Урсула по-прежнему твердит: «Почему ты давишь на меня?» — и пребывает все в том же рассеянно-безмятежном, высокомерном настроении.
Путь Беркина лежал в Шортлендз. Там, в библиотеке, он разыскал Джеральда, тот стоял спиной к камину и словно застыл в этой позе, производя впечатление полностью опустошенного человека. Он довел до конца задуманное и теперь маялся без дела. Конечно, он мог бы сесть в машину и рвануть в город, но ему не хотелось садиться в машину, не хотелось в город. Он пребывал в каком-то подвешенном состоянии, находясь во власти мучительной инерции, словно машина без двигателя.
Такое состояние было крайне неприятно Джеральду, ведь он не знал скуки, переходя от одного дела к другому, и никогда не оказывался в таком ущербном положении. И теперь, казалось, постепенно что-то терял. Его стало трудно увлечь новым делом. Что-то омертвело в нем, отказываясь реагировать на новые предложения. Он ломал голову, что могло бы спасти его от опасного погружения в безделье, снять напряжение от внутренней пустоты. И решил, что только три вещи, только они могли пробудить его к жизни. Во-первых, вино или гашиш, во-вторых, откровенный, начистоту разговор с Беркином и в-третьих — женщины. Но выпить было не с кем. Женщины тоже не было. Беркин находился в отъезде. Оставалось мириться с этим непривычным состоянием.
При виде друга его лицо мгновенно озарилось чудесной улыбкой.
