Они забыли, где находятся, забыли все, что с ними происходит и происходило, — все сосредоточилось только в сердцах, они сознавали только этот чистый путь в величественном мраке. Нос корабля почти бесшумно рассекал воду в полной темноте, корабль двигался, покачиваясь на волнах, двигался как слепой, который не знает и не видит, куда идет.
Для Урсулы главным было ощущение находящегося впереди неизвестного мира. Из глубины беспросветного мрака ей, казалось, согревали сердце лучи неведомого рая. Ее сердце наполнял удивительный свет — золотой, как разлитый в ночи мед, нежный, как теплый день, свет, который не знают в мире, — он льется только в неведомом раю, куда она стремится, — он в красоте места, прелести уединенной и правильной жизни. В порыве чувства она подняла к Беркину лицо, и он нежно коснулся его губами. Любимое лицо было таким холодным, таким свежим, таким по-морскому здоровым, что ему показалось, что он целует цветок, растущий у самого моря.
Но ему был неведом испытываемый ею блаженный экстаз предвидения. Его переполняло чудо самого путешествия. Беркин падал в пропасть бесконечной ночи, как метеорит, летящий в бездну и минующий отдельные миры. Космос был разорван пополам, и он летел сквозь разрыв, подобно темной звезде. Что будет потом — об этом он не думал. Его захватил полет.
Охваченный экстазом, он лежал, обнимая Урсулу. Их лица соприкасались, он вдыхал запах ее волос — от них пахло морем и ночной тайной. В его душе был мир; он летел в неизвестность, и это его ничуть не смущало. Сейчас, когда в жизни Беркина свершалась кардинальная перемена, в его душе воцарился полный, абсолютный покой.
Они проснулись, когда на палубе началось шевеление, и тут же встали. После ночи, проведенной в неудобном положении, тела затекли и плохо повиновались. И все же райское сияние не покинуло сердце Урсулы, как и сердце Беркина хранило ничем не омраченный ночной покой.
Поднявшись, они посмотрели вперед. В еще не рассеявшейся тьме светились неяркие огни. Впереди был город, были люди. Это не могло даровать ее сердцу ни блаженства, ни покоя. То был поверхностный, поддельный, обычный мир. И все же теперь немного другой. Ведь в их сердцах продолжали жить мир и блаженство.
Высадка на берег ночью выглядела странной, как если бы они, переправившись через Стикс[123], оказались в пустынном подземном мире. Слабо освещенная сырая пристань под навесом, дощатый пол с выбоинами, повсюду запустение. Урсула разглядела в темноте крупные, бледные, таинственно мерцавшие буквы «ОСТЕНДЕ». Люди торопливо двигались в темно-серой дымке со слепой целеустремленностью насекомых, носильщики с таким невероятным акцентом кричали по-английски, что это был уже другой язык, а затем, увешанные тяжелыми сумками, торопливо семенили к выходу — их неопределенного цвета рубашки растворялись в темноте. Урсула стояла у длинного низкого оцинкованного контрольного барьера вместе с сотней таких же, похожих на привидения, людей; повсюду на этом огромном сыром темном пространстве тянулись открытые чемоданы и стояли призрачные люди, а по другую сторону барьера бледные усатые чиновники в форменных фуражках рылись в чужом белье и делали на чемоданах отметки мелом.
Наконец процедура закончилась. Беркин подхватил ручную кладь и пошел к выходу, носильщик следовал за ними. Миновав огромный дверной проем, они вновь оказались на темной улице — ага! вот железнодорожная платформа! В предрассветной мгле звучали взволнованные голоса — призраки бежали в темноте между составами.
— Кельн — Берлин, — разглядела Урсула маршрут на табличках одного из поездов.
— А вот наш, — сказал Беркин.
На поезде ближе к ней Урсула прочитала: «Эльзас — Лотарингия — Люксембург — Мец — Базель».
— Вот он, Базель!
Подошел носильщик.
— À Bâle — deuxième classe? Voilà![124] — И он взобрался в высокий вагон. Урсула и Беркин последовали за ним. Некоторые купе уже заняли. Но многие были еще пустыми и темными. Носильщик убрал чемоданы и получил чаевые.
— Nous avons encore?..[125]— спросил Беркин, переводя взгляд с часов на носильщика.
— Encore une demi-heure[126]. — Произнеся эти слова, носильщик в синей блузе — очень некрасивый и высокомерный — удалился.
— Холодно, — сказал Беркин. — Пойдем перекусим.
На платформе в киоске продавали кофе. Они выпили горячий слабый напиток, съели разрезанные вдоль длинные булочки с ветчиной — сандвичи получились такие толстые, что Урсула чуть не вывихнула челюсть, пытаясь откусить от него сразу целый кусок, — погуляли по платформе. Все было таким странным, таким запущенным и заброшенным, словно то была преисподняя; серым, грязно-серым, покинутым, жалким — ничем, мрачным местом без лица.
