— Да. Только взгляните, какой он бесчувственный и грубый. На самом деле лошади чувствительные, деликатные, чуткие.
Скульптор пожал плечами и только развел руки, как бы говоря — чего еще можно ждать от дилетантки, нагло пытающейся судить о том, в чем ничего не смыслит.
— Wissen Sie[163], — начал он, и в его голосе зазвучали снисходительно-терпеливые нотки, — что конь как определенная форма является частью всей формы, общего замысла. Он часть произведения искусства, часть формы. Здесь не изображена милая лошадка, которую вы кормите сахаром, то, что здесь изображено, — часть произведения искусства и не имеет отношения ни к чему, кроме этой работы.
Урсула, кипя от ярости, что к ней отнеслись с таким пренебрежением — de haut en bas[164], как бы с высоты эзотерического искусства взирая на художественное невежество профана, пылко ответила, раскрасневшись и запрокинув лицо:
— И все же тут изображен конь.
Лерке вновь пожал плечами:
— Да уж, не корова.
Тут вмешалась Гудрун, раскрасневшаяся и возбужденная, — ей не терпелось прекратить эти препирательства, в которых Урсула выдавала себя, проявляя глупое упрямство.
— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что «тут изображен конь»? — выкрикнула она. — Что ты подразумеваешь под «конем»? Идею — ты носишь ее в своей голове и хотела бы видеть воплощенной в искусстве. Но тут совсем другая идея, совсем другая. Назови ее, если хочешь, конем или скажи, что это не конь. Но и у меня тоже есть право сказать, что твой конь — совсем не конь, а недостоверная выдумка.
Урсула заколебалась — она была явно сбита с толку.
— Но почему у него именно такая идея? — возразила она. — Я понимаю — таково его представление. На самом деле он изобразил себя.
Лерке раздраженно фыркнул.
— Изобразил себя! — повторил он с издевкой. — Wissen Sie, gnädige Frau, здесь мы имеем дело с Kunstwerk, произведением искусства. И как произведение искусства эта статуэтка ничего конкретного не изображает. Она существует сама по себе и никак не связана с окружающим нас миром, между ними нет ничего общего — это два различные пласта существования, и пытаться объяснять одно через другое не просто неразумно — можно все запутать и тем погубить мысль художника. Нельзя смешивать относительную работу скульптора и абсолютный мир искусства.
— Всецело согласна, — воскликнула Гудрун, распаляясь все больше. — Эти две вещи полностью несовместны — им нет дела друг до друга. Я и мое искусство — вещи совершенно разные. Мое искусство находится в другом мире, а я — в этом.
Ее лицо раскраснелось и преобразилось. Лерке, сидевший с опущенной головой, словно загнанный зверь, бросил на нее украдкой быстрый взгляд и пробормотал:
— Ja — so ist es, so ist es[165].
После такой эмоциональной вспышки Урсула замолкла, но внутри пылала от ярости. Ей хотелось убить обоих.
— В страстных речах, которые вы обрушили на меня, нет ни слова правды, — сказала она наконец. — Конь — отражение вашей бесчувственной, глупой брутальности, а девушка — реальная девушка, которую вы любили, мучили, а потом бросили.
Лерке взглянул на нее, и в его взгляде читалась пренебрежительная усмешка. Он даже не потрудился ответить на последнее обвинение. Разозленная Гудрун тоже презрительно молчала. Урсула была такой несносной дилетанткой, лезла туда, куда боялись ступать ангелы. А значит, должна получать по заслугам.
Но Урсула не успокаивалась.
— Что до вашего мира искусства и реального мира, — продолжала она, — вам приходится их разделять — ведь непереносимо знать, кто ты есть на самом деле. Не хочется знать, что в жизни ты бесчувственное, упрямое, ограниченное животное, потому и говорится: «Это мир искусства». Но искусство — это правда о реальном мире, хотя вам теперь уже этого не понять.
Урсула побелела и вся дрожала, полная решимости продолжать борьбу. Гудрун и Лерке молча сидели, испытывая к ней глубокую антипатию. Подошедший в разгар спора Джеральд стоял рядом и тоже с неодобрением и несогласием смотрел на Урсулу. Он понимал, что она ведет себя недостойно и своим вульгарным подходом как бы принижает тайну, которая одна только и возвеличивает человека. Джеральд примкнул к ее противникам. Всем троим хотелось, чтобы она ушла. Но Урсула продолжала молча сидеть, сердце ее сильно билось, разрываясь от боли, пальцы крутили носовой платок.
Все остальные хранили гробовое молчание, давая возможность Урсуле справиться с последствиями своей бесцеремонности. Через какое-то время Гудрун как бы невзначай, непринужденно спросила:
— Позировала натурщица?
— Nein, sie war kein Modell. Sie war eine kleine Malschülerin[166].
— А, студентка! — протянула Гудрун.
