А теперь, словно чудом, она вдруг вспомнила, что внизу — темная, плодородная земля, к югу растут апельсиновые рощи и кипарисы, оливковые деревья, падуб, вздымающий превосходную густую крону на фоне синего неба. Какое чудо! Существовал не один только этот безмолвный, замерзший мир среди горных вершин! Отсюда можно уехать и забыть про него. Можно уехать.
Ей захотелось тут же воплотить это чудо в жизнь. Захотелось немедленно расстаться с этим снежным миром, ужасными и неподвижными ледяными вершинами. Захотелось увидеть тучную землю, вдохнуть запах плодородной почвы, посмотреть на вечнозеленые растения, почувствовать, как отзывается завязь на тепло солнечных лучей.
Полная надежд Урсула радостно вернулась в гостиницу. Беркин читал, лежа в постели.
— Руперт, я хочу уехать отсюда, — выплеснула она на него переполнявшие ее чувства.
Беркин внимательно посмотрел на нее.
— Ты уверена? — мягко спросил он.
Урсула села на кровать рядом и обвила его шею руками. Удивительно, как мало поразило его это сообщение.
— А ты разве не хочешь? — спросила она с волнением.
— Я не думал об этом, — ответил он. — Но уверен — хочу.
Урсула неожиданно выпрямилась.
— Мне здесь все ненавистно, — заявила она. — Ненавижу снег — он такой неестественный, и свет он отбрасывает неестественный — какое-то мертвенно-призрачное очарование, и чувства в людях вызывает ненатуральные.
Беркин лежал, посмеивался и размышлял.
— Что ж, можно уехать, — сказал он. — Поедем в Верону завтра же, отыщем Ромео и Джульетту, посидим в амфитеатре. Идет?
Урсула смущенно и робко зарылась лицом в его плечо. На кровати лежал абсолютно свободный человек.
— Идет, — ответила она, чувствуя огромное облегчение. Ее душа словно обрела новые крылья — теперь, когда она увидела, что он открыт остальному миру. — Мы сами станем Ромео и Джульеттой. О, любимый!
— Но сейчас в Вероне дуют холодные ветры с Альп, — заметил Беркин. — Мы будем вдыхать запах снега.
Урсула выпрямилась и посмотрела ему в глаза.
— Так ты рад, что уезжаешь? — с тревогой спросила она.
Непроницаемые глаза его смеялись. Урсула уткнулась лицом в мужскую шею и, прижимаясь к нему, взмолилась:
— Не смейся надо мной, не смейся!
— Это еще почему? — рассмеялся Беркин, обнимая ее.
— Не хочу, чтобы надо мной смеялись, — прошептала она.
Целуя нежные, пахнущие дорогими духами волосы, он продолжал смеяться.
— Ты любишь меня? — спросила Урсула шепотом — очень серьезно.
— Да, — смеясь, ответил Беркин.
Неожиданно она подняла губы для поцелуя. Ее губы напряженные, подрагивающие, тугие, его — мягкие, сильные, нежные. Поцелуй длился несколько мгновений. Тень печали накрыла его душу.
— Твои губы такие жесткие, — сказал он с легким упреком.
— А твои — мягкие и нежные, — радостно отозвалась она.
— Почему ты всегда их сжимаешь? — с сожалением спросил Беркин.
— Не обращай внимания, — быстро ответила она. — Просто привычка.
Урсула знала, что он ее любит, не сомневалась в этом. И все же не могла допустить давления, не хотела никаких допросов. Она отказывалась от себя ради наслаждения быть любимой и знала, что хотя Беркина это радовало, но к радости примешивалась и печаль. Урсула уступала его энергии, но не была собой — не осмеливалась полностью раскрыться и встать рядом такой же духовно обнаженной и сильной, как он, — не приспосабливаясь, а всецело ему доверяя. Она отдавала ему себя или завладевала им, получая от этого радость. Он доставлял ей огромное наслаждение. Но они никогда не были полностью вместе — один всегда находился немного в стороне. Тем не менее, Урсула была счастлива в предвкушении будущего, веселая и независимая, жизнерадостная и свободная. Да и Беркин пока оставался спокойным, нежным и терпеливым.
Все приготовления к завтрашнему отъезду были завершены. Затем первым делом они пошли в комнату Гудрун — они с Джеральдом как раз переодевались к ужину.
— Рун, мы хотим завтра уехать, — объявила Урсула. — Я не могу больше жить в снегах. Снег вреден для моей кожи и души.
— Вреден для души, Урсула? — удивленно переспросила Гудрун. — Для кожи — согласна, это просто ужас. Но для души — снег превосходен.
— Только не для моей. Он причиняет мне боль.
— Что ты говоришь! — воскликнула Гудрун.
В комнате воцарилось молчание. Урсула и Беркин чувствовали, что сообщение об их отъезде принесло Гудрун и Джеральду большое облегчение.
— Поедете на юг? — спросил Джеральд — в голосе угадывалось смущение.
— Да, — ответил Беркин, поворачиваясь, чтобы уйти. Последнее время между мужчинами возникла какая-то непонятная, необъяснимая неприязнь. Оказавшись за границей, Беркин потерял свою живость, стал равнодушнее и как бы плыл по течению, спокойный и невозмутимый, — Джеральд, напротив, стал эксцентричнее, яркий белый свет держал его в напряжении, в воинственном состоянии. Они взаимно исключали друг друга.
