И тут ей представилась вся ситуация. Юная студентка факультета искусств, еще ребенок, отчаянно безрассудная, с коротко подстриженными — до шеи — светлыми волосами, густыми и потому слегка загибающимися внутрь, — возможно, прекрасно воспитанная и из хорошей семьи, — считает, что быть любовницей известного скульптора, мастера — большая честь. Как хорошо ей известны грубость и бессердечие этих связей! Где бы это ни происходило — в Дрездене, Париже или Лондоне — неважно! Она с таким сталкивалась.
— Где она теперь? — спросила Урсула.
Лерке пожал плечами, показывая полную неосведомленность и равнодушие.
— Прошло шесть лет, — ответил он, — ей около двадцати трех — уже не то.
Джеральд взял в руки фотокопию и стал разглядывать. Ему она тоже нравилась. На подставке он увидел ее название: «Леди Годива».
— Но это не леди Годива, — сказал он, добродушно улыбаясь. — Та была зрелая женщина, жена какого-то графа, она скрыла свое тело под длинными волосами.
— À la[167] Мод Алан[168], — сказала Гудрун с насмешливой гримасой.
— Почему Мод Алан? — удивился Джеральд. — Разве я не прав? Мне всегда казалось, что легенда именно такова.
— Конечно, Джеральд, дорогой. Не сомневаюсь, что ты знаешь легенду досконально.
Гудрун подсмеивалась над ним — в ее голосе сквозили нежность и легкое презрение.
— Говоря по правде, я хотел бы увидеть скорее женщину, чем ее волосы, — рассмеялся в ответ Джеральд.
— Да ты ведь сейчас ее и видишь! — пошутила Гудрун.
Урсула встала и вышла, оставив их в комнате одних.
Гудрун взяла фотокопию у Джеральда и погрузилась в ее созерцание.
— Да, — сказала она, теперь поддразнивая Лерке, — вы поняли свою маленькую ученицу.
Тот удивленно поднял брови и несколько самодовольно пожал плечами.
— Это она маленькая ученица? — спросил Джеральд, указывая на статуэтку.
Гудрун сидела, держа лист на коленях. Она подняла глаза на Джеральда и словно пронзила его взглядом — этот взгляд ослепил мужчину.
— Разве он не понял ее?! — сказала Гудрун с иронической игривостью. — Только посмотри на эти ножки — разве не чудо, такие славненькие, нежные — они просто прелесть, они…
Она медленно подняла глаза и устремила пылающий взгляд на Лерке. Ее пылкое одобрение проникло в его сердце — казалось, он от этого заважничал и стал высокомернее.
Джеральд взглянул на маленькие ножки девушки. То, как она скрестила стопы, одна из которых прикрывала другую, говорило о трогательной робости и страхе. Очарованный Джеральд не мог оторвать от фигурки глаз. Потом, испытывая некоторую боль от расставания с ней, отложил фотокопию. Он чувствовал себя опустошенным.
— Как ее звали? — спросила Гудрун.
— Аннета фон Векк, — ответил Лерке, порывшись в памяти. — Ja, sie war hübsch[169]. Она была красива, но очень нетерпелива. Как с ней было трудно! Ни минуты не могла просидеть спокойно, пришлось даже раз отшлепать ее, — тогда она расплакалась, но пять минут сидела не шевелясь.
Он думал о своей работе, только о работе — самом главном для него.
— Вы действительно ее отшлепали? — спросила Гудрун с холодком в голосе.
Посмотрев на нее, Лерке прочел вызов в глазах женщины.
— Да, и сильнее я никого не бил в своей жизни. Пришлось. Выхода не было. Иначе я никогда бы не закончил работу.
Некоторое время Гудрун не спускала с него больших, налитых темнотой глаз. Казалось, она хотела проникнуть в его душу. Потом опустила взор, так и не сказав ни слова.
— Зачем вы сделали Годиву такой юной? — поинтересовался Джеральд. — На коне она выглядит такой маленькой — сущее дитя.
Странная судорога исказила лицо Лерке.
— Так и есть, — ответил он. — Но мне не нравятся те, что крупнее и старше. Девушки прекрасны в шестнадцать, семнадцать, восемнадцать — потом они меня уже не интересуют.
Воцарилась тишина.
— Но почему? — не выдержал Джеральд.
Лерке пожал плечами.
— Просто не нахожу их интересными или красивыми — для работы они не годятся.
— Вы хотите сказать, что после двадцати женщина не может быть красивой? — спросил Джеральд.
— Для меня — не может. До двадцати она худенькая, свежая, нежная, изящная. После — какой бы ни была — для меня она не существует. Венера Милосская[170] — буржуазка, и все остальные тоже.
— Вы сами тоже не любите женщин после двадцати? — спросил Джеральд.
— Женщины в этом возрасте не представляют для меня интереса — ведь для моего искусства они не подходят, — раздраженно ответил Лерке. — Да, я не нахожу их привлекательными.
— Однако вы эпикуреец, — саркастически рассмеялся Джеральд.
— А как насчет мужчин? — неожиданно спросила Гудрун.
— Они хороши в любом возрасте, — ответил Лерке. — Мужчина должен быть большой и могучий — неважно, молодой он или старый, лишь бы был крупным, даже массивным, с идиотской мускулатурой.
Урсула вышла одна в чистый мир, преображенный свежевыпавшим снегом. Но сверкающая белизна вызывала боль, она чувствовала, как от холода цепенеет душа. В голове мутилось.
Неожиданно Урсула решила уехать. Ее словно озарило: нужно перебраться в другое место. Среди этих вечных снегов она чувствовала себя обреченной, будто не существовало ничего другого.
