Почувствовав легкую боль, Джеральд отшатнулся, страшно побледнел, глаза его потемнели от гнева. Он не мог говорить, легкие его наполнились кровью, сердце, казалось, вот-вот разорвется от переполнявших его невыносимых эмоций. Как будто внутри лопнул сосуд с черной кровью и затопил все вокруг.
— Вы нанесли первый удар, — заставил он себя заговорить. Голос прозвучал очень тихо, и Гудрун показалось, что она услышала его не наяву, а во сне.
— Последний нанесу тоже я, — вырвалось у нее. Эти слова прозвучали так убедительно, что Джеральд даже не пытался спорить, — он просто молчал.
Гудрун стояла, напустив на себя беспечный вид, и глядела вдаль. Где-то, почти в подсознании, вертелся вопрос: «Ну почему ты ведешь себя так ужасно, так нелепо?» Но она молчала, стараясь вытеснить этот вопрос, однако он оставался, и от этого она чувствовала себя неловко.
Смертельно бледный Джеральд не спускал с нее глаз, во взгляде светилась решимость. Женщина резко повернулась к нему.
— Это из-за вас я так веду себя, — неожиданно заявила Гудрун, как бы намекая на что-то.
— Из-за меня? Почему? — удивился он.
Но она уже отвернулась и пошла к берегу. Внизу, на озере, зажглись огни, теплый свет разлился вокруг, разрывая наступающие сумерки. Землю, словно лаком, покрыл мрак, небо над головой окрасилось в лимонный цвет, вода в озере с одной стороны обрела молочную окраску. Сам причал был освещен, на затягивающемся сумерками деревянном помосте играли цветные световые пятнышки. Растущие же неподалеку деревья утопали во мраке.
Джеральд, похожий в белом летнем костюме на привидение, спускался по открытому, поросшему травой склону. Гудрун ждала его внизу. Когда он подошел, она вытянула руку и, коснувшись его, тихо сказала:
— Не сердитесь на меня.
Джеральда обдало жаром, он ничего не понимал.
— Я не сержусь, я вас люблю, — проговорил он запинаясь.
Он чувствовал, что теряет рассудок, и пытался сохранить хотя бы признаки внешнего самообладания. Гудрун рассмеялась серебристым смехом — насмешливо и в то же время невыносимо нежно.
— Можно сказать и так, — отозвалась она.
Эта ужасная тяжесть в голове, полуобморочное состояние, полная потеря контроля над собой были выше его сил. Джеральд схватил Гудрун за плечо железной хваткой.
— Значит, все в порядке? — спросил он, не отпуская руку.
Гудрун взглянула в лицо мужчины перед собой, увидела напряженный, остановившийся взгляд, и кровь застыла у нее в жилах.
— Да, все в порядке, — ответила она тихо, словно одурманенная наркотиком; голос ее звучал проникновенно и чарующе.
Джеральд шел рядом с ней совершенно опустошенный — в голове ни единой мысли. Понемногу он приходил в себя, но страдал ужасно. В детстве он убил брата и потому стал изгоем, как Каин.
Беркина и Урсулу они нашли на берегу, те сидели неподалеку от лодок, болтали и смеялись. Беркин дразнил Урсулу.
— Пахнет болотом. Чуешь? — спросил он, принюхиваясь. Беркин был очень чуток к запахам и умел быстро их определять.
— Довольно приятный запах, — сказала она.
— Нет, — возразил он. — Тревожный.
— Почему тревожный? — засмеялась Урсула.
— Река тьмы кипит, бурлит, — сказал Беркин, — выбрасывает из себя лилии, змей, ignis fatuus[57], все время пребывает в движении. Мы никогда не задумываемся над тем, что она несется вперед.
— Кто?
— Черная река. Мы всегда говорим только об одной — серебристой реке жизни, которая катит воды свои, внося в мир блеск и великолепие, катит их вперед и вперед, приближаясь к раю, и впадает в прекрасное, извечно существующее море, над которым кружат ангелы. Но наша настоящая жизнь — другая река…
— Но какая? Я не знаю другой, — сказала Урсула.
— И тем не менее, та действительность, в которой ты живешь, — темная река смерти. Она струится в наших жилах, как и еще одна — черная река распада. С ней связано то, что мы называем в нашей жизни красотой, — рожденная морем Афродита, белая, фосфоресцирующая красота прекрасного тела, весь наш современный мир.
— Ты хочешь сказать, что Афродита[58] на самом деле — символ смерти? — спросила Урсула.
— Я хочу сказать, что она — прекрасная тайна умирания, — ответил Беркин. — Когда созидательное творение мира заканчивается, мы все становимся частью противоположного процесса — разрушительного. Рождение Афродиты — первая конвульсия на пути к всемирному разложению. А змеи, лебеди, лотос, болотные цветы, Гудрун и Джеральд — все они рождены в процессе разрушительного творчества.
— А мы с тобой? — спросила Урсула.
— Возможно, — ответил он. — По отдельности, несомненно. А можно ли говорить о нас как о целом, я пока не знаю.
— Выходит, мы — цветы зла[59], fleurs du mal? Я себя так не ощущаю, — возразила она.
Беркин помолчал.
— Я тоже, — признался он. — Некоторые люди — само воплощение цветов порока — лилий. Но ведь есть еще и розы — горячие, пламенные. Гераклит сказал: «Сухая душа — лучше всего». Я понимаю, что это значит. А ты?
— Не знаю, — ответила Урсула. — Но если считать, что все люди — цветы смерти, раз уж они цветы, — то в чем тогда разница?
