Корабль снова накренился, теперь уже на другой борт, и Гийом, поймав болтающийся канат, поспешил привязать себя к мачте. Он вспомнил, как десять лет назад матрос с «Сильфиды» привязывал его к телескопу, и постарался воспроизвести все его узлы. Судно подбросило на особенно высокой волне, и тут же оно стремительно полетело вниз, чтобы удариться о воду – с такой силой, словно натолкнулось на каменную стену. «Это конец», – подумал астроном. Какая горечь – погибнуть на пути домой! Канаты, которыми он обвязался, от соли задеревенели, и рукопись «Путешествия», предусмотрительно сунутая под рубашку, врезалась ему в живот. Как ни вглядывался Гийом в происходящее, он не мог различить, где вода, а где небо. Все вокруг сливалось в одну серо-зеленую пелену. Его вдруг осенило, что он, привязанный к мачте, напоминает гомеровского Улисса, нашедшего хитроумный способ спастись от сирен.
– Мы перегружены, господин академик, – раздался голос капитана. Он говорил по-французски с сильным испанским акцентом.
Гийом повернул голову к дону Хосе.
– Мы выбрасываем за борт съестные припасы и порох, – сказал капитан. – Так вот, ваши сундуки… Я, конечно, не говорю про те, где хранятся ваши астрономические инструменты. Я про другие, те, что с раковинами. Они слишком тяжелые, дон Гийом, – с грубоватой фамильярностью заявил дон Хосе.
Гийом закрыл глаза.
– Если речь идет о жизни вашей команды и наших собственных жизнях, делайте что должно, капитан, – вздохнул он.
Капитан почтительно склонил голову. Через несколько минут Гийом увидел, как матросы «Астреи», с трудом держась на ногах, пробираются к борту корабля, таща его сундук с раковинами, которые он собирал все эти годы. Сундук несли четыре человека. Возле борта они подняли его, а потом бросили в море – так гробовщики вначале поднимают гроб, чтобы затем опустить его в вырытую могилу. Гийому, добровольно привязавшему себя к мачте, пришлось наблюдать эту картину восемь раз подряд. Восемь раз матросы, шатаясь, подтаскивали к борту очередной сундук с его сокровищами и, поднатужившись, швыряли в волны. Глаза Гийома заливала соленая вода, и картина перед ним расплывалась, как во сне. Драгоценные раковины Индийского океана возвращались в родную стихию, в бурные воды, омывающие мыс Доброй Надежды. Там сундуки раскроются, и раковины – большие и маленькие, круглые и плоские – поплывут, подхваченные течением, прежде чем навсегда опуститься на морское дно. Это означало, что от его путешествия не осталось ничего. Даже коллекции раковин для музея.
Ничего.
Уставший после дневного перехода почти до изнеможения, Гийом приблизился к каменной стеле, коснулся ее рукой и перевел дух. На вершине Пиренеев вдоль всей горной гряды высились двухметровые камни-маркеры, обозначавшие границу между Испанией и Францией. Он закрыл глаза, снова открыл их и взглянул на уходящие в бесконечность горные пики, укутанные лиловатым туманом: внизу, сколько хватало взора, расстилалась Франция. Он сделал шаг вперед по холодной траве, и его черный, до колена, сапог ступил на французскую землю. Он шагнул назад – и снова оказался в Испании. Чуть постояв, он медленно двинулся вперед. Было 8 октября 1771 года. Астроном достал из кармана часы: они показали одну минуту десятого утра. Он вернулся на родину после одиннадцати лет, шести месяцев и тринадцати дней отсутствия.
У него закружилась голова – то ли от волнения, то ли от усталости: трое проводников разбудили его в четыре утра, чтобы преодолеть трудный подъем. Ночевали они в небольшой хижине, ужинали вяленым мясом, которое Гийом купил у местного пастуха вместе с двумя литрами доброго красного вина. Вооруженные длинными палками с чугунным наконечником, они пробирались труднопроходимыми горными тропами, и их сопровождал глухой стук металла о каменистую почву. Они почти достигли цели, когда Гийом упал на траву, медленно перекрестился и начал вслух читать «Отче наш». Проводники последовали его примеру и тоже стали молиться. Общая для обоих католических государств молитва звучала в унисон, хоть и на двух разных языках.