Помню как я стоял и наблюдал вместе с матерью в окно, смотрел как она в беспокойстве выглядывала его, меня охватывала злость и ощущение мести. Каждый раз, когда он, шел покачиваясь и его все видели, то все мои надежды на приятный семейный ужин исчезали. Он опять ее будет бить. Когда он заходил, я также исчезал из-под его взгляда, как и ожидаемый ужин. Мне противно было видеть его: засохшая слюна в уголках рта, черная щетина и перебитый сплющенный нос как у боксера. Входил он грузной походкой, ростом был чуть больше пяти футов и не нагибался в дверном проеме, а злости было на все семь.
Были времена, когда он пытался быть отцом. Хотел меня научить своему хобби – авиамоделизму. Мне не нравилось возиться с клеем, бумагой, пластиком и прочими материалами для постройки самолетов. Работать я не любил. Но нравилось смотреть как работает двигатель, и когда он запускал самолет в небо, мне нравилось хвастаться друзьям. Однажды я сломал одну из его моделей, и этот ебанатик врезал мне подзатыльник и отвесил пинка под зад, да так что мне позвоночник в голову уперся. С этого момента мне вообще не нравилось все, что он делает.
Когда мать узнала о том, что он меня ударил, они очень громко ругались, точнее, я слышал только истерический голос матери. Так отчаянно, наверно только самка защищает своего единственного детеныша. Отчим молчал. Одиночества боятся все, даже такие мудаки, как он, особенно такие. С тех пор он меня не трогал, только поглядывал на меня и все. Не дала она ему воспитывать меня и родного не родила. Жестоко. Говорили мы только по необходимости. В доме я чаще всего молчал или плакал.
Отношения наши теплели когда он, давал мне посидеть за рулем мотоцикла. У меня шли слезы, но то были слезы от встречного ветра и детской радости. Я любил его чертов мотоцикл. Иногда он отцеплял коляску, усаживал мать назад и куда-то с ней ездил. Как завоеватель на своем белом коне.
Мне было восемнадцать, когда я впервые бросился защищать мать по-настоящему. Я думал что насую ему сейчас: он таскал мать за волосы, ездил на ней верхом, раздавая ей сильные пощечины. Мне удалось провести ему прямой левой в его помятый нос, и заехать в ухо боковым справой. Чертов ублюдок был крепкий. Он начал колотить меня что было ненависти. Мать оттащила его тогда, и я убежал из дома. Больше я не возвращался, и с тех пор жил самостоятельно. С тем всем наследием что мне дала жизнь.
Спустя несколько месяцев она ушла от него, не выдержав давления. А еще спустя год, мы узнали что он умер от сердечного приступа.
Мне было жалко его, вообще-то, он старался, кормил нас. Черт его знает, что там у него в башке было когда он пил. Многие показывают свое истинное лицо, когда выпьют.
Я вышел из кафе оставив там кусочек себя, и побрел дальше. Вечерок не задался. Надо было выпить. Через пару кварталов, забрел в магазинчик. Продавец китаец поздоровался со мной когда я вошел. Я молча двинулся к полкам с бурбоном. Чертовы китайцы, сколько же их на этой земле. Просто захват мира какой-то. На кассе, он попытался что-то сказать, я смотрел в окно, пока он отсчитывал сдачу.
Пошел дождь. Сначала медленно моросил, словно разгонялся, а потом вмиг хлынуло как из ведра. Я стоял на перекрестке, под карнизом магазинчика. В свете уличных фонарей, миллионы капель летели к земле, встречались с ней, и потом исчезали уходя в землю, словно сам Бог из лейки поливал любимые цветы в горшке.
Я стоял, и смотрел по сторонам. Трехцветный регулировщик указывал, кому можно ехать сейчас, а кого-то заставлял ждать. Распорядитель времени. В своих домах на колесах, одни спешили домой, другие тянули время, катаясь по длинным улицам в объезд короткого пути до дома. Я тянул бурбон.
Двери магазинов хлопали, туда-сюда мелькали силуэты покупателей. Одни уверенно входили, другие устало выходили. Я стоял, и слушал ритм этого перекрестка. Такой маленький уголок, но как зеркало для большинства мест. Столько историй. У каждого своя история.
Однажды, в девятнадцать лет, в очередных поисках работы я прибился к христианам. Ходил с ними на их собрания, слушал бредни. Ходил в гости к «братьям», ел и пил там. В конце концов, ко мне приставили наставника, его звали Йен, он работал страховым агентом. Мы много спорили, и, казалось, что он торговал Богом.
Мне нужна была чертова работа, поэтому я встречался с Йеном и ходил на собрания. Сопротивлялся, но лицемерил. Спустя месяц, меня собрались крестить. Крестили в ванной моего наставника. Вот это думаю крещение в современном мире. Не в реке как в библии, а в ванной. Да и крестил не Иоанн, а какой-то Йен псевдо-креститель.
