— А что вы скажете по поводу вашего участия в строительстве МССЗ. Точнее, насчёт укомплектования его моторного цеха станками с завода ЗИЛ?
— А что я скажу? — ответил я с недоумением. — Было такое.
— То есть, вы отдаёте себе отчёт, что незаконно, пользуясь личными связями, использовали мобрезерв ЗИЛа для укомплектования цеха, где были тогда начальником. Подорвав тем самым на только мобготовность одного из двух главных автозаводов страны, но и спровоцировав разбазаривание мобрезервов мощностей других заводов?
После этих слов Сталина мне стало как-то абсолютно покойно, в душе зазвучал полонез Огинского, а чуть позже запели «Песняры». Перед глазами стали проплывать картины из детства, накладываясь на образы этой реальности. И дом у берега, и высокий белоснежный шатёр храма Вознесения над обрывом Москвы реки.
— Вы будете отвечать на вопрос? — попытался вернуть меня к реальности Сталин.
— Зачем? Я, конечно, и дальше могу давать какие-то объяснения, говорить, что положение было военное, а этот самый ваш мобрезерв простаивал без дела. Только к чему всё это? Наверняка, там у вас ещё в загашнике вагон и маленькая тележка этого бреда. И за любой такой эпизод меня можно к стенке поставить… Так ставьте, что резину-то тянуть? Конечно, хотелось бы дожить до Победы, вырастить детей, много ещё чего сделать. Но, не судьба, видно. Дома я не построил, жил при жене приживалкой, а под конец вообще в государственное жильё переехал. Дерева не посадил, зато посадил кое-кого другого. Добра не нажил. Зато самое главное в своей жизни я уже сделал, никаким ластиком не сотрёшь. Умирать могу спокойно, — я говорил, а умиротворение становилось всё глубже и глубже. Действительно, я же должен был устранить Ежова и тем самым спасти Сталина, исправив собственную ошибку? То, к чему я стремился — произошло. Мои дела в этом мире закончены. Догнала меня Красавица В Белом, но к своему финишу я успел первый.
— Устал я стоять, а вы не приглашаете, — я отодвинул от стола простой деревянный стул и сел, свободно откинувшись на спинку.
— Даже так? — ничуть не удивившись и не возмутившись моему поведению, сказал Сталин. — А не рано ли вы себя хороните? Ни один человек, взятый в последние дни органами по делу вашей контрреволюционной группы, участия в ней не признал и не дал на вас показаний. В том числе, при допросе с применением специальных методов.
— Лиха беда начало, выбить можно всё, что угодно. Только правды так не сыскать… — заметил я флегматично.
— Как сказать. Вот из Марии Миловой ничего не получилось, как вы говорите, выбить.
— Ну, вы и суки. У неё же ребёнок грудной, — спокойно, а от этого ещё более страшно, при взгляде со стороны, сказал я. — Вам нужен скальп Любимова, так забирайте. Хотите, сам на себя, что скажете, напишу? Что я гондурасский шпион, например. Только, душевно прошу, людей оставьте в покое. Незачем невинных мучить, грешно это.
— А вы сами не хотите разобраться с этим делом? — Сталин закрыл папку, слегка прихлопнув по ней рукой и перейдя на деловой тон.
— В смысле?
— Как вы отнесётесь к тому, что я буду рекомендовать ЦК назначить вас на должность наркома внутренних дел?
Умеет вождь всех времён и народов преподносить сюрпризы! Я со стула чуть не упал! И это не преувеличение. Расслабившись, я откинулся назад так, что чуть ли не качался на задних ножках и спас меня только край стола, за который я успел ухватиться рукой. Довольный произведённым эффектом Сталин спросил.
— Что скажете?
— Я скажу, что в случае моего назначения, буду стремиться делать порученную работу наилучшим образом. Но должен предупредить, что с вашей стороны это будет неправильное решение сразу по двум причинам! — говоря это, я встал, вытянулся, будто отдавал рапорт.
— Почему?
— На эту должность есть более достойная кандидатура. Это раз…
— Какая? — вопреки обыкновению дослушивать собеседника до конца, перебил меня Сталин.
— Это товарищ Берия, Лаврентий Павлович. Лучшего наркома внутренних дел Союза ССР вам не найти.
— Интересно. И вы доверяете ему разбираться с вашим делом? Мне казалось, что ваши отношения не сложились. Или я чего-то не понимаю?
— Товарищ Берия — лучшая кандидатура на должность наркома, — продолжал настаивать я, — безотносительно заведённого на меня дела и наших с ним личных взаимоотношений.
— И вы рискнёте жизнью? Ведь обвинения вам предъявляются тяжёлые.
— Как я уже сказал, всех целей в жизни я достиг! Большего желать нельзя! Поэтому, товарищ Берия…
— Да хватит повторять! — раздражённо оборвал меня Иосиф Виссарионович. — Я и с первого раза хорошо понимаю! Я одного понять не могу! Вы всегда утверждали, что вашей ближайшей и самой важной целью является победа СССР в будущей мировой войне! Она что, уже достигнута!?
