Когда озадаченный почти невероятным двойным молчанием в комнате отдыха – сначала после гола, а потом после решения судьи, – Кукушкин осторожно высунулся из своей каморки, он увидел странное. Генерал неподвижно, почти в упор стоял перед плазменным экраном и с напряженным вниманием слушал комментатора. Опущенный вниз уголок рта придавал ему скорбный вид, но если бы Кукушкин видел Алмаза Ильясовича с другой стороны, он бы понял, что тот на самом деле улыбается – весело и зубасто.
Перу, горный перевал близ Мачу-Пикчу.
13 дней до финала
Ав машине ему приснился сон. И во сне он сразу же вспомнил, что уже видел его однажды, и вспомнил когда: много лет назад, в ночь последней ссоры с Иркой. Тогда он думал, что все плохое, что может с ним случиться, уже случилось. Сон, странный и тягостный, был рисованным в технике «Ежика в тумане», и в нем почти ничего не происходило, да и место было лишь одно: тесная комната со схематичным конусом лампы под потолком, цедящим мутно-желтый ватный свет. Комнату заполняли огромные безликие мужчины в глухих песочных плащах и низко надвинутых шляпах; от их одинаковых бесформенных фигур так и несло преступлением и неумолимой последовательной жестокостью. Они тесно обступали со всех сторон маленький круглый столик, в центре которого мерцал хрупкий кувшинчик с мертвым белым цветком, а слева и справа от него лежали плоские тарелки и коротенькие вилки с ножами, стояли толстые рюмочки с чем-то темно-красным.
За столиком, болезненно выпрямив спины, боясь пошевелиться, сидели мальчик и девочка, худые и бледные, с испуганными точками глаз. Медленно и неумолимо мужчины в плащах придвигали детей все ближе и ближе друг к другу, отрезали и подкладывали им на тарелки куски мяса совершенно подозрительного вида.
Еремеев знал наверняка – знал так, как это бывает только в кошмарах, – что вот-вот произойдет что-то ужасное и непоправимое. Знал, но ничего не мог сделать, чтобы помочь детям, не мог даже крикнуть, чтобы их предупредить: руки завязли в невидимом густом киселе, а вместо крика из горла сочился лишь жалкий скулеж. И тогда он заплакал – третий раз в своей взрослой жизни. Заплакал горько, безнадежно и беззвучно, слезами, не приносящими облегчения, стиснув во сне зубы.
Машину подбросило на особенно крутом ухабе, голову Еремеева стукнуло обо что-то железное, и он открыл мокрые глаза, не понимая, где находится. Увиденное заставило его похолодеть: окна джипа были наглухо залеплены ватой того самого тускло-желтого цвета, и на одно невыносимое мгновение им овладело чувство, которое, должно быть, испытывают люди, сходящие с ума: осознание того, что настигший его кошмар не возник вдруг неизвестно откуда, а был всегда, с самого начала – просто он, Еремеев, до сих пор как-то ухитрялся в упор его не видеть. И раз кошмар этот не имеет начала, то и не закончится уже никогда. А потом он поймал в зеркале заднего вида вежливо-вопросительный взгляд водителя, всмотрелся вперед через лобовое стекло и разглядел сквозь густую желтоватую мглу серое полотно дороги, круто берущей вверх и вправо, закручиваясь вдоль отвесной скалы, тоже едва различимой. Еще через несколько секунд старая машина, натужно ревя и бренча всеми незакрепленными деталями, прошла через невидимую стену, и взору Еремеева внезапно открылись чистое небо с потускневшим, безопасным для глаз кругом закатного солнца над самым горизонтом – огромное, почти бескрайнее, – и сине-зеленая долина глубоко внизу, на которую уже легли глубокие тени. Обернувшись, он увидел сквозь амбразуру окошка дугу горной дороги, зажатой меж склонами и пропадающей в плотных клубах тумана, окрашенного вечерним солнцем в цвет его кошмара. И понял, что никакой это не туман, а настоящее облако, медленно перекатывающее свое пустотное тело через перевал на пути к Мачу-Пикчу.
Город появился, когда водитель, осторожно газуя, миновал очередной тугой виток дороги среди скал – появился весь и сразу. Собственно, городом его можно было назвать лишь с большой натяжкой: десятка три приземистых, косолапых каменных домов в два-три этажа, надежно вросших в крутые узкие улицы. Через несколько минут машина въехала на микроскопическую площадь с часовней чуть выше окружающих домов, фонтаном размером с уличную поилку и неопознанной статуей в натуральный размер. Коренастая фигура в старинном камзоле сжимала в одной руке что-то похожее на свиток, а другой, казалось, грозила небу, которое, вспомнил Еремеев, было здесь ближе почти на три километра. Спугнув стайку чумазых детей, шумно пинавших мяч вокруг фонтана – удивительно, но мяч был новенький, ярко-белый, с какой-то неизвестной разноцветной эмблемой, – водитель остановил джип в центре площади. Еремеев распахнул дверь, спрыгнул с подножки – и едва не упал на выпуклые камни мостовой: ноги вдруг не захотели его слушаться, а голова стала огромной и пустой, как облако на перевале. Сильные руки подхватили его, легонько встряхнули и утвердили на земной поверхности.
