– Это от высоты. Дышите глубже, пройдет, – смуглый сухопарый водитель, до этого лишь пожимавший плечами в ответ на все попытки Еремеева заговорить с ним сначала на ломаном английском, а потом испанском, теперь чисто говорил по-русски, смягчая окончания слов. – Вас ждут, – он махнул рукой в сторону крохотного одноэтажного здания, стоящего на краю площади с противоположной от ратуши стороны. Даже на фоне соседних домишек оно выделялось какой-то особенно разлапистой, основательной неуклюжестью. – Вещи и документы надо оставить здесь. В сумке.
Еремеев кивнул, кинул спортивную сумку на заднее сиденье, захлопнул дверцу. Головокружение действительно быстро отступало – вместе с желтым кошмаром. К ноге его, как толстый доверчивый щенок, прижался белый мяч. Он собрался было пинком вернуть его детворе, но потом передумал, наклонился, поднял, получая физическое удовольствие от прикосновения к упругой кожаной поверхности, и легонько навесил в сторону самой перепачканной футбольной команды на свете.
Он совершенно не боялся предстоящей встречи, хоть и не знал, что и кто его там ждет. Но торопиться в дом ему не хотелось. Еремеева вдруг охватило острое чувство физической реальности, правильности, обусловленности всего на свете: то, что происходило с ним, происходило именно с ним, с его сознанием, неотделимым от тела, и происходило это в конкретный момент в конкретной точке пространства. Каждая причина имела свое, раз и навсегда определенное следствие, и Еремеев точно знал, что где-то далеко от него Волга совершенно точно впадает в Каспийское море, что жизнь конечна, а лошади кушают овес и сено. И это было хорошо.
Он с наслаждением умылся в ледяном фонтане, погрузив лицо прямо в чашу, пригладил намокшие волосы, провел кончиком пальца по шершавой пуговице каменного камзола. И зашагал к маленькому дому с покатой крышей, окна которого в наступивших уже сумерках неярко мерцали оранжевым.
Чем ближе подходил Еремеев, тем более странным выглядел дом. Входная дверь, довольно грубо сваренная из металла, по неясным причинам была вынесена из плоскости фасада в крохотное, буквально метр на метр, подобие подъезда. А ее причудливая бронзовая ручка, выполненная в виде то ли птичьей, то ли драконьей лапы, не поворачивалась, как этого можно было ожидать, а сдвигалась вниз в вертикальной прорези. Еремеев протянул уже было руку, но тут его внимание привлекло окно слева от входа, сквозь которое, как оказалось, даже вблизи нельзя было ничего разглядеть, кроме бесформенных бликов оранжевого света. Подойдя вплотную, он понял, в чем дело: поверхность стекла, гораздо более массивного, чем обычное оконное, покрывала выпуклая волнистая рябь, а в его толще застыли мириады пузырьков. Среди них что-то едва заметно поблескивало. Присмотревшись, он разглядел мелкую, с ячейками в полсантиметра, сеть из тончайшей металлической проволоки.
Хмыкнув про себя, Еремеев решил до времени выкинуть из головы все непонятности и решительно потянул ручку вниз. Клацнув, дверь распахнулась, и он, едва втиснувшись в крошечное квадратное пространство, тускло освещенное лампой накаливания, тут же натолкнулся на вторую дверь – точную копию первой, только ручку на ней надо было сдвигать уже вверх. Рядом был прикреплен лист бумаги с размашистой надписью по-русски: «Закройте первую дверь». Сообразив, что оказался в каком-то подобии шлюза, он захлопнул дверь сзади и, подавив легкий приступ клаустрофобии, потянул вверх ручку перед собой. Скрытые механизмы заскрежетали, а потом вторая дверь неожиданно легко открылась, и Еремеев вошел в помещение с низким потолком, едва освещенное тем самым зыбким оранжевым светом, который он видел снаружи.
Судя по всему, комната, в которой оказался Еремеев, была единственной в доме. Десять на десять метров, не больше, обшитая панелями из темного дерева, потолочную балку поддерживают две квадратные деревянные колонны. Стены почти сплошь заклеены газетными вырезками; среди них попадались и совсем старые, побуревшие от времени, и сравнительно новые, успевшие лишь немного пожелтеть. Разобрать, что на них написано и на каком языке, он с ходу не смог: слишком уж тусклым и неверным был свет. Еремеев с удивлением понял, что все освещение комнаты состоит из четырех развешанных по стенам старинных ламп – то ли керосиновых, то ли и вовсе масляных.
