Но при этом аспекте, а именно, при предпосылке, что справедливость существует, что это понятие не фикция, или не безнравственно как требование, при этом аспекте, конечно, все, что говорил министр, было логично и последовательно. Этот мужчина казался наполненным моральным обликом, который не был новым, новым только как господствующий мотив в сердце государственного деятеля, и этот мотив, в приложении к немецкой политике, наверняка придавал ей вдруг то, в чем она так долго нуждалась: полноту и направление, и смысл. Так как справедливость, рассмотренная как абсолютная ценность, требует абсолютного равенства всех порядков. Чтобы мы, побежденные, обвиненные и подозреваемые, были допущены к этому равенству, мы требуем доверия. Этого доверия мы должны добиться, должны его исполнить. Через это исполнение раскроется наша добрая воля и величина нашей силы. В зависимости от величины этой силы справедливость тогда предоставит нам свободу. Здесь не пропущена ни одна черточка. Здесь краешек немецкой миссии снова возвышается над землей. Здесь снова соединяется разорванная связь, германство включается в систему священных принципов цивилизованного мира, в демократию, через жертву, искупление и веру снова давая ему достоинство.
Министр произносил свою речь как послание к гражданам, которые слушали внимательно и приятно приковано. Он был полностью во власти собственных слов, он говорил отточено, с небольшой радостью от собственных мыслей. Он говорил, полностью осознавая свою ценность, и вдохновленный волной теплого понимания, которая устремлялась навстречу ему из зала. Конечно, нигде еще магия этого человека не могла воздействовать так, как в этом городе. Так как граждане этого города гордились духом, который царил в его стенах, который был воплощен в двух великих именах, навечно связанных с именем города. Но Ратенау нес на себе оттенок того, что возвеличило оба эти имени. Он сам однажды намекнул, что, казалось, становилось в нем реальностью, когда говорил, что государственный деятель должен обладать смесью двух полярностей: он должен быть как Наполеон и Бисмарк, наполовину римлянином, наполовину левантийцем, наполовину Бальдром, наполовину Локи. Смесь двух полярностей была также тайной его существа; в нем сливалось то, что гражданам этого города, иногда сомневающихся, кому из них следовало бы отдать предпочтение, казалось характерным у двух великих людей их родины – у Гёте и у Ротшильда.
И пока я так, хоть и очень внимательно слушая речь, предавался арабескам моих мыслей, которые кружились, сплетаясь вокруг мужчины там наверху на кафедре, внезапно мне стало ясно, к какой стороне боролась его объективность, а также, из какой стороны она исходила. Этот человек сказал, что наше мышление полярное, и ему хватило мужества и страха, чтобы потрудиться показать эти противоположные древнейшие, изначальные стихии. Но то, что он робко стремился скрыть в своем провозглашении, выходило на свет в звуке его голоса, в жесте его руки, в поиске его глаз; а именно то, к кому была направлена его любовь. Она была направлена к трусливому человеку.
И понимая это, я невольно отвел взгляд от этого мужчины и повернулся к Керну. Он стоял, скрестив руки на груди, почти неподвижно, у колонны рядом со мной. И там происходило непонятное. Происходило, в то время как министр говорил о лидерстве и доверии, в то время как его голос вонзался в совершенно тихое помещение, в атмосферу умудренной жизненным опытом неторопливости, которая лежала над собранием. Конечно, это не может быть по-другому, стучала та одна смертельная секунда в каждое сердце. Это было как биение сердца, на протяжении двух ударов пульса, биение в каждой груди, давящее, быстрое, раскрывающее врата к смерти, освещенное ударом молнии, и уже прошедшее. Прошедшее, как стертое, нереальное теперь и, все же, случившееся. Я смотрел, как Керн, наполовину согнувшись вперед, на удалении менее трех шагов от Ратенау, заставлял того войти в круг чар его глаз. Я видел в его темных глазах металлически зеленый отблеск, я видел бледность его лба, неподвижность его силы, я видел, как пространство быстро рассеивается, так что не осталось больше ничего кроме этого бедного круга и двух людей в этом кругу.
Министр медленно отвернулся, только бегло взглянул, смущенно, в сторону той колонны, запнулся, с трудом подобрал слово и беспокойно вытер лоб. Все же, он теперь впредь обращался только к Керну. Почти заклиная, направлял он свои слова человеку у той колонны и медленно начинал уставать, когда тот не менял своей позы. Конец его речи я уже не понимал.
Когда мы толпились у выхода, Керн оказался очень близко от министра. Ратенау, окруженный болтливыми господами, рассматривал его вопросительным взглядом. Все же, Керн медленно прошел мимо него, и на его лице, казалось, не было глаз.
Акция
