Одна акция тянула за собой другую. Со зловещей последовательностью поток стремился к водопадам, тянул нас с собой. Мы жили двойной жизнью. Те материальные результаты, которых мы достигали днем, позволяли нам деятельность ночью и в свободные часы. Мы в горячем дыхании действия спешили от одного напряжения к другому. Мы узнавали друг о друге на поспешных встречах, которые все служили одной постоянно изменяющейся цели. Габриэль с собранными им тайными группами душил открытым, кровавым террором первые конвульсии сепаратистского движения в Пфальце, хотя, конечно, и не мог разрушить хорошо подкармливаемый Парижем аппарат. Эльберфельдцы, за которыми одновременно и в равной степени следили недоверчивые коммунисты, сепаратисты, французы, как и немецкие власти, бдительные под постоянной, непосредственной, с давних пор как тяжелая туча нависавшей угрозой французской оккупации Рурской области, работали над основаниями непреклонного сопротивления, поддержанные Шлагетером и его активистами, которые перенесли свою базу из Верхней Силезии в закопченные города промышленного района на Руре. В Гренцмарке, в восточных провинциях, в Бранденбурге Шульц выстраивал замаскированные силы самообороны, «Черный Рейхсвер». В Мюнхене мужчины, в изматывающей борьбе с непригодностью сентиментальных патриотов, прощупывали чувствительными пальцами сферы низкой, высокой, и очень высокой политики, не получая при этом никакого иного впечатления, кроме самого невыразимого отвращения, находили еще время, чтобы покончить с махинациями баварских сепаратистов, вдохновляемых французами, прощупывали обстановку в Австрии, вгрызались в Венгрии и Турции, подпитывали источники южно-тирольского сопротивления. О Керне мы узнавали, что он, как бывало часто, разъезжал по империи, этапы его пути мы узнавали из сообщений, которые поступали к нам со всех сторон. Сообщения о махинации с оружием в Восточной Пруссии, о дезориентации полиции, которая выслеживала убийц Эрцбергера, о мобилизации на борьбу шести тысяч дитмаршских крестьян, о дикой ловле главаря сепаратистов вблизи Кельна, об организации судетских немецких активистов, о насильственных переговорах с командирами групп Рейхсвера, об освобождениях заключенных в оккупированной области.
Так Керн вскоре стал одним из ключевых активистов. Если в Данциге должен был произойти нелегальный ввоз оружия или в Гамбурге покушение с взрывчаткой, тогда его звали как руководителя. Скоро вокруг него возникло множество легенд. Он, всегда, как минимум, с тремя новыми планами в голове и с одним готовым для исполнения в кармане, постоянно в пути, всюду несущий за собой свежий ветер, пылал от внутреннего пожара, огни которого не терпели никакого равнодушие в его близости. Беспощадный в своей требовательности к другим, так как такой же беспощадный к самому себе, этот широкий мужчина среднего роста, с открытыми чертами и темными глазами, в котором сразу была видна сила воли и физическая сила, оказывал покоряющее, веское, внушающее воздействие, которым он злоупотреблял только в таких случаях, в которых цена ставки была выше ее ценности, или если действующие лица оказывались посредственными. Безусловность его сущности принуждала его мышление к поражающим результатам. Потому он, одаренный очевидным чувством ранга и сущности, всегда был страстно готов защищать любую ценность чувства, пока он не узнавал ее внутреннюю неправдивость, чтобы потом после короткого решения выбросить ее за борт. Ничто не придавало ему больше вдохновения, чем предчувствие его ранней смерти.
А в городе группа завоевала тем временем славу и уважение. Каждые выходные нас видели в Майнце или в горах Таунаса, или на плацдармах. Число заявленных дезертиров в списках оккупационной армии в Рейнланде возросло до такой степени, что побудило разведцентр в Майнце еще больше обратить свое внимание на нас. Скоро шпионы появлялись даже в наших самых тайных укромных уголках и выдавали себя за верных немецких патриотов, что с самого начала вызывало к ним подозрение. Скоро к нам обращался тот, кто должен был исполнить кровную месть, кто нуждался в помощи для тайных действий, кто знал вещи, которые немецкие власти, пожимая плечами, не могли преследовать. Вскоре к нам стали обращаться и сами власти. Мы порой умышленно вбивали некоторый клин между одной служебной инстанцией и другой, между одним отделом и другим, между одним ведомством и другим. Иногда мы были игрушкой в чужих руках, а иногда мы сами управляли игрой.
Но в Мюнхене в это время сидел один статный господин среднего возраста как прокурист одной оптической фирмы, и занимался изобретением некоей детской игрушки. В полиции господин был заявлен как консул Айхвальд. У O., кажется, был свой К. И она была точно такой же настоящей, как это имя и это название.
