– Какие могут быть тюлени в Каспийском море? – Казалось, мой поразительный рассказ отвлек Творюжкину от обычного занятия – бесстрастной и равнодушной нарезки сырокопченой колбасы. Она вдруг оживилась и задала вопрос – она была даже удивлена, как, впрочем, и ее тяжелые очки в допотопной роговой оправе шоколадного цвета, которые сами собой с грохотом упали на стол. – Покажи, – скомандовала она, и я, задрав футболку, продемонстрировала жирное «тире» на своей спине сантиметров в пять цвета ложных опят. – Ничего страшного. – Она снова занялась нарезкой. – Можешь идти. До свидания.
«Интересно, а чем мог бы олень поцарапать мне спину? Рогами, что ли?» – размышляла я, идя по длинному коридору. Перед глазами вдруг призывно замигала круглая лампа над кабинетом с дверью, выкрашенной в цвет слоновой кости. Оттуда вылетела старуха в «пирожке» с плешинами над ушами, но без пальто, и крикнула:
– А голова у меня мерзнет оттого, что я уже десять лет не живу половой жизнью! – Она сверкнула глазами и понеслась вниз по лестнице, а я, остановившись у кабинета, узрела вывеску сбоку: «Гинеколог. Смотровой кабинет».
Наступила зима. Через месяц мне исполнится четыре года. Странно, но год тому назад я была значительно умнее. И все из-за того похода в зоопарк, будь он неладен, и обожравшегося водорослями бегемота! Ну да что теперь об этом говорить – что было, то было.
Лучше сказать о том, что за это время произошло много самых разнообразных событий. Самое радостное и большое – это, вероятно, то, что мне, маме и папе дали комнату в доме напротив, как молодой перспективной семье – ячейке общества. Государство, наверное, надеялось, что у меня появится куча братьев и сестер, поэтому и отреагировало положительно на мамашино письмо, в котором та слезно просила пожаловать им с мужем и малолетней дочерью хоть какую-нибудь (пусть даже самую убогую, но отдельную от неблагополучных родственников Дмитрия Алексеевича Перепелкина) жилплощадь. И нам дали комнату на втором этаже в пятнадцать метров в квартире с соседкой – маляршой, которая вместо надлежащей уборки коридора, кухни и санузла каждый пятый день производила косметический ремонт, перекрашивая общую площадь дармовой краской, изощреннейшим способом похищенной с объекта (как она умудрялась воровать банки с краской, точно сказать не могу, так как в то время, когда Шура возвращалась после трудовой смены, я уже видела десятый сон) краской. Ей было проще перекрасить стены и пол, чем просто помыть их. И наше общее помещение постоянно менялось – то было ядовито-зеленым, как фонарик, горящий за стеклом незанятого такси, то белым, словно реанимационная палата в больнице, то грязно-оранжевым, как перемороженная квелая хурма, то бешено фиолетовым, будто кто-то ободрал всю махровую сирень во дворе и прилепил ее прозрачным невидимым скотчем к стенам, полу и потолкам. Детство мое пропахло въедливой масляной краской, но и в постоянных ремонтах, прекращающихся лишь на то время, когда общую площадь должны были убирать мы, существовали свои плюсы – вернее, один плюс. Меня никогда не покидало ощущение новизны – мне казалось, что через каждые пять дней я переезжаю на новую квартиру.
Еще одним важным и крайне неприятным событием явилось обнаруженное внезапно пристрастие моего отца к самым различным алкогольным напиткам – будь то «Жигулевское» пиво, которое он приносил в дом в трехлитровых банках, или традиционная пшеничная водка, или бражка, которую бабка Сара все продолжала гнать в ванной комнате среди ободранных эмалированных тазов, наваленного горами грязного постельного и нательного белья и выдавленных тюбиков с остатками засохшей пасты. Однако пил он пока не запойно, утром не похмелялся, исправно ходил на работу и лелеял свой мотоцикл цвета прелой вишни... До такой степени, что на Покров, когда выпал на землю первый снег, отец, приложив массу усилий, втащил его в квартиру второго подъезда первого этажа и поставил посреди большой комнаты. Баба Фрося немного посопротивлялась, Сара же одобрила поступок племянника.
– Правильно все Дима исделиль! Зачем хорошей вешчи на улице ржаветь! – сказала она.
– Так, так, значить, – такова была реакция дедушки-несуна.
А отец заболел новой идеей – у него появилась мечта приобрести машину.
– Нужно просто подкопить денег, продать «Яву» и купить «Жигули». Мы должны экономить, – внушал он моей родительнице.
Он снова стал пахать, яко вол – выходил в ночные смены, не жалея живота своего, а мамаше написал два списка – белый и черный. В черном значились те продукты питания, которые следовало категорически исключить из рациона до тех пор, пока супермотоцикл не будет продан, а новая машина не будет куплена. В этот список входило:
1. Мясо
2. Мясные полуфабрикаты (любые!)
3. Яйца
4. Апельсины и фрукты вообще, не говоря уж о бананах
5. Птица
6. И всякие «птичьи» полуфабрикаты
7. Сгущенка
8. Тушенка
9. Рыба – за исключением трески по пятьдесят три копейки за килограмм, и т.д., и т.п. (В скобках замечу, что номеров в этом списке было неисчислимое множество, в отличие от белого.)
