А дело было так. Повышенное внимание одного постояльца к моей родительнице стремительно переросло сначала в навязчивость, а затем и в настоящее хамство, в результате чего мамаша написала докладную, в котором довела до сведения руководства гостиницы, что проживающий в номере 23 товарищ Велибков в ночь с семнадцатого на восемнадцатое октября нарушил правила поведения в гостинице и во втором часу ночи ломился в дверь к дежурной (т.е. к ней), что, естественно, очень оскорбило дежурную. В конце она просила принять меры. Однако никаких мер принято не было, и гнусный Велибков продолжил свое наступление на дверь дежурной через трое суток. Мама наступление выдержала достойно – дверь не открыла, а утром плюнула и написала заявление об уходе, после чего устроилась секретарем-референтом к директору одной крупной строительной организации.
Мне шел пятый год, когда я вцепилась в мамашину руку, глядя на пустые стены старой комнаты второго этажа, посреди которой стоял вишневый мотоцикл, а в углу прямо на полу храпел папаша в обнимку со спасенной сукой.
Тут еще нужно непременно упомянуть, что бабушка № 1 переместилась в новую квартиру столь же плавно, как и вся наша мебель, заняв свое место на кухне. Присосавшись к плите, она все готовила и готовила, боясь, что кто-нибудь в доме останется голодным. Зоя Кузьминична под предлогом присмотра за ребенком (т.е. за мной) оставила, в свою очередь, без какого бы то ни было присмотра собственное дитя – первенца Ленчика, который до сих пор никак не мог устроить свою личную жизнь; а теперь, когда мамаша его пять дней в неделю находилась в отдалении от квартиры в хрущевке на пятом этаже четвертого подъезда, окончательно распустился и стал менять женщин, как перчатки.
Детство оборвалось для меня сразу, внезапно, как обрывается новое блестящее ведро в колодце, привязанное старой гнилой веревкой, – сорвалось и полетело вниз, ударяясь о деревянные балки, пока не упало на самое его дно, не ударилось о студеную воду. Только шлепок послышался. Шлепок сорвавшегося новенького ведра поставил жирную точку на моем детстве, и, чтобы заглянуть в него, надо спуститься туда, на самое дно темного колодца – там, под свинцовой плотной водой затаились все воспоминания. Именно там укрыта моя гениальность и бегемот, мамин мастит и «дохтурша» Варвара со своими устрашающими длинными иголками, которая лечила все болезни, синий «Москвич», зацепившийся за спицу козырька моей коляски боковым зеркалом и прокативший ее под сизым мартовским небом, и сны о прекрасном юноше в белых одеждах под виноградными шпалерами, и многое, многое другое.
А именно – детство закончилось для меня в тот ужасный день первого сентября, когда я пошла в первый класс средней общеобразовательной школы. Отдали меня туда не в три года, как мечталось бабушке № 1, а в семь с половиной, но мне от этого было не легче – я проревела белугой все утро: начала с того момента, как глаза продрала и вспомнила, что сегодня день не простой, а особенный. Сегодня я поднимусь на первую ступень лестницы взрослой жизни, а без этой ступеньки-то поганой никак не обойтись – нужно непременно, во что бы то ни стало, подняться на нее. Мало того! Еще и удержаться на ней нужно, и дальше, выше лезть по этой лестнице, чтобы человеком стать. Что-то подобное говорила мне баба Зоя накануне вечером, дабы поддержать меня, укрепить, так сказать, в начинаниях, но все только испортила, и утром первого сентября, когда все первоклашки, приодетые, с новыми ранцами, с цветами и улыбками до ушей, рвутся на первую в своей жизни линейку, я заливалась слезами, чувствуя, что ничего хорошего на лестнице взросления меня не ждет – одна только гадость, подлость и усталость.
Провожать меня первый раз в первый класс приехали баба Фрося, баба Сара, дедушка-несун и отец с ушастой дворняжкой. Бабушка № 2 захлюпала носом, глядя на меня, а минут через пять мы выли с ней в два голоса.
– И зачем ребенка-то мучить? – захлебываясь, промычала баба Фрося.
– Что вы от меня вообще хотите? Я – искусственница! Неполноценный ребенок, оторванный пяти недель от роду от материнской груди! Не пойду я в школу! – сопротивлялась я.
– И правильно! Вон – бабка вообще грамоте не обучалась, а живет припеваючи!
– Н-да, – подтвердила ее сестра.
– Сейчас времена другие! – сказала мама.
– Прекратите девочку портить! – воскликнула баба Зоя, а отец ржал, хватаясь за живот, собака лаяла...
Дед весомо проговорил:
– Так, так, значить...
Что могло бы означать это его «так, так, значить» – не знаю, но супруга мгновенно взъелась на него:
– Ты-то хоть, Люба, молчи! Дурень!
