– Сдалась ты ему сто лет! – возмущался голос. – Ты посмотри на себя! За восемь лет с Дубовым глаза твои потеряли былой блеск, вылиняли от слез! Цвет лица уже не тот, что был: свежий, персиковый, бархатный! И морщины! Ты взгляни, взгляни в зеркало – у тебя уже намечаются морщины! Черные круги вокруг глаз! И вообще – ты не та! Другой человек! И хоть ты не меняла своей фамилии при бракосочетании на «Дубову», ты и на ту Перепелкину не похожа, которая шестнадцать лет назад зашла в море прямо в сарафане, а потом швырнула его на берег, отдав во власть сильного северного ветра Апшеронского полуострова!
– Ну и что?! – давал отпор мой второй внутренний голос, который был добр ко мне и верил в мой единственный шанс, верил, что я найду своего ассирийского принца и у нас с ним все будет прекрасно. – И Варфику теперь не восемнадцать лет! И его жизнь потрепала! Еще как, наверное, поколошматила!
– Если и так, – шипел мерзкий голос – враг моего романтическо-утопического начинания, – ему сейчас тридцать два года. Даю голову на отсечение, что он женат и у него есть дети – полно детей!
– И на ком он женился, позволь узнать? На страшной девушке Хатшепсут?
– Ну, может, она стала красавицей – сейчас пластическая хирургия делает чудеса! И нечего разрушать счастье других, нечего вмешиваться в чужую семью!
– Но Варфик клялся мне в вечной любви! И перстень даже подарил! – Я достала перстень из шкатулки и надела его назло омерзительному внутреннему голосу-пессимисту.
– Глупости какие! Что-то он тебя не больно-то искал!
– Просто мы переехали на новую квартиру! Он не знал адреса! Его родители были против и перехватывали все мои письма, которые я отправляла Варфоломею домой! Я не знала, где он служил! Не знала! – И я заревела, уткнувшись в подушку.
На восьмой день я решила не слушать никаких внутренних голосов, как, впрочем, и внешних.
Я сделала свой выбор – я разыщу его! И никому ничего говорить не стану – ни Людке, потому что она сразу же скажет, что у меня не все дома, и станет отговаривать, ни маме – она тоже не поймет меня, наверняка в мой адрес «пройдется» – у меня, мол, нет никакой гордости, никакого чувства собственного достоинства, что я не в нее – она-то, дескать, никогда в жизни за мужиками не бегала, это они всю жизнь только и делали, что ничего не делали, а за ней сломя голову носились – да-да, я уверена, именно так она и отреагирует на мою идею. Скажу всем просто-напросто, что устала от семейной жизни с Дубовым, что на меня самым ужасным образом подействовал развод с ним (где-то я слышала, что развод занимает едва ли не первое место в стрессовой шкале) и мне, мол, отдохнуть надо. Так что я взяла путевку и уезжаю на море – на месяц, скажу, уезжаю.
Но сразу после того, как я пришла к окончательному решению, выморив все враждебно настроенные мысли – словно отожравшихся тараканов, как тут же, можно сказать, с быстротою молнии передо мной монолитной высоченной бетонной стеной встал вопрос – а на какие средства я отправлюсь на поиски своего ассирийского принца?
Все деньги, которые я получила, уволившись с работы, в качестве расчета, и ту совсем небольшую сумму, которую я умудрилась сколотить за последние полгода, я грохнула на новые обои для комнаты, на кафель, краску, кисти, валики и подобную дребедень, дабы навести порядок в своей разгромленной со времен Ивана Дрыкова квартире.
О том, где взять деньги, я думала еще один день. Мысли расплавились, сделались тягучими, липкими даже какими-то, они совсем на мысли-то похожими не были, а скорее на растопленный в горячих макаронах сыр стали похожи – вот на что (под макаронами, естественно, подразумеваются мозги).
– А если он в Москве? – Я пыталась заставить работать свои «макаронины». – Но чтобы узнать об этом, мне все равно придется отправиться на Апшеронский полуостров. Нужны деньги на билеты и гостиницу, на питание не обязательно – можно и поголодать.
– Надо же, какие жертвы! – откуда-то из глубин прорезался враждебный внутренний голос.
– Заткнись! – возмутилось все мое существо и, утомленное от ремонтных работ, от дум и неразрешимых вопросов, которые то и дело вырастали на пути, словно те самые мухоморы в лесу, которые баба Сара вываривала шесть часов, а потом с удовольствием с вареной картошкой уминала за обе щеки, отключилось в крепком, будто бы пьяном, мертвецком сне.
Утром, продрав глаза, я потянулась в кровати, оглядела комнату, восхитилась уже в который раз самой собой – что я самостоятельно, без чьей либо помощи, сделала ремонт, и вдруг взор мой остановился на гипсовой бабе.
Она стояла на тумбочке возле окна, одной рукой подперев бок, другую занесла над головой так, что казалось, вот-вот собиралась зевнуть, но передумала, сбитая с толку мыслью о никчемности существования, его бесполезности от недостатка любви, недоцелованности, говоря всем своим видом: «Куда ж вы все, мужики-то настоящие, подевались?! Не осталось вас совсем, раз на такую красоту никакого внимания не обращаете!»
