– Ох, – вздохнул Пекка с видом человека, которому предложили нарушить строгий пост. – Не могу, к сожалению. У нас групповая экскурсия. В девять идём смотреть место, где Леонид Ильич однажды любовался речкой. Это очень интересно.
Михаил едва удержался от улыбки, скрывая облегчение вперемешку с досадой. С одной стороны, отпадала необходимость в светской беседе; с другой – терялась возможность выведать сумму, которую финны готовы платить за советский агит-символизм.
– Ну, передавай привет киноархиву, – сказал Михаил, пряча конверт во внутренний карман пиджака. – У нас в планах ещё много культурного символизма и кое-что про профсоюзы.
Пекка оживлённо закивал и зашагал прочь, стараясь ступать по советскому линолеуму максимально бесшумно. Михаил закрыл дверь, вздохнул и, не включая света, поспешил проверить, в чём именно выражалась международная благодарность.
Закрыв дверь за гостем, он ещё несколько секунд постоял в темноте, слушая шаги Пекки на лестнице. Финн уходил аккуратно и почти музыкально, словно исполнял традиционный танец, боясь разбудить пролетариат.
Как только эхо шагов стихло, Михаил быстро прошёл в комнату и внимательно осмотрел конверт. Он оказался плотным, добротным, явно заграничного происхождения, с той особенной текстурой, которая обычно намекает, что внутри не очередной партийный циркуляр.
Михаил вскрыл конверт осторожно, будто это была инструкция ЦРУ по подрыву советского строя через сельскую поэзию.
К его удивлению, внутри лежало письмо на аккуратном русском языке, написанное с изысканностью человека, изучавшего русскую словесность исключительно по Достоевскому.
«Уважаемый Михаил Борисович», – начиналось оно, и Конотопов невольно удивился, ведь финны никак не могли знать его отчества без специальной разведки в отделе кадров сельхозтехники, где когда-то работал его отец.
Далее текст излучал искреннее восхищение и тончайшие комплименты:
«Ваше документальное видение советского сельского быта поразило нас своей поэтичностью. Финские коллеги отмечают непревзойдённый реализм вашей работы, редкий в современной европейской документалистике. Особенно впечатляет смелость, с которой вы исследуете отношения советских тружеников села и техники, выводя жанр на новый уровень…»
Михаил едва сдержал смех, представив серьёзные лица финских архивистов, рассуждающих о глубоком символизме сантехника на советском сеновале. Впрочем, следующие строки заставили его сосредоточиться. Финны предлагали не разовый обмен, а долгосрочный контракт с регулярными поставками «новых образцов культурного творчества». Письмо заканчивалось лозунгом: «Надеемся на плодотворное развитие советско-финского культурного обмена».
Отложив письмо, Михаил осторожно достал из конверта ещё один свёрток, обёрнутый плотной бумагой без надписей. Развернув её, он замер: внутри лежали аккуратные хрустящие банкноты, настоящая капиталистическая валюта. Не купоны на финские галоши, а самая настоящая денежная масса, способная согреть даже сердце закоренелого советского патриота.
Михаил быстро пересчитал банкноты с таким энтузиазмом, словно ребёнок, неожиданно получивший новогодний подарок. Окончив подсчёт, он ощутил глубокое удовлетворение – не тихое удовольствие рабочего, получившего месячную премию, а настоящую радость творческого человека, которого наконец-то по достоинству оценили на Западе.
Аккуратно завернув деньги обратно, Михаил осторожно спрятал свёрток в ящик стола, словно это были не банкноты, а оригинальные кадры фильма «Броненосец Потёмкин».
Откинувшись в кресле, он задумчиво посмотрел на телефон, теперь казавшийся не просто бытовым прибором, а верным сообщником в международной авантюре.
Решительно сняв трубку, Конотопов быстро набрал номер Алексея:
– Лёша? Это Михаил. Только что ушёл финский товарищ. Принёс подарок и письмо. Они в восторге, хотят регулярных поставок нашего культурного символизма. И деньги там, Лёш. Настоящие, иностранные.
На другом конце Алексей с облегчением выдохнул:
– Наконец-то, Миша! Я уж думал, финны в ЦК позвонят и вместо символизма отправят нас на урановые рудники. Значит, можно открывать постоянные поставки?
– Нужно, – подтвердил Михаил уверенно. – Они хотят не просто символизма, а регулярной «поэзии сельского труда». Так что бери своих фарцовщиков и готовься повышать уровень советского культурного экспорта.
– Сделаем! – радостно ответил Алексей. – Теперь мы точно войдём в историю. Советский агитпром покорит Европу через Финляндию, и исключительно за валюту!
Положив трубку, Михаил с улыбкой откинулся назад. Впервые за долгое время он чувствовал себя не просто руководителем сомнительного советского проекта, а настоящим творцом международного культурного диалога – пусть и весьма специфического жанра.
Только теперь, когда западные коллеги оценили его «поэтичное документальное видение», Михаил окончательно убедился в правильности пути. Это была не самодеятельность, а новый советский вклад в мировой кинематограф, сделанный лично им – благодаря финскому архиву, сантехнику и паре доярок из «Трудового подвига».
