Каждый снимок казался особенным: не изображением тела, а портретом человеческой души, её тревог, надежд и желаний. Михаил чувствовал, что между ним и Ольгой возникла связь, более глубокая, чем простая профессиональная работа, – доверие, творческое взаимодействие, возможно, общность, порождённая общей тайной.
На следующий день Михаил ждал Ольгу с волнением, которого не испытывал уже много лет. Нервозность он скрывал за привычной деловитостью, притворяясь погружённым в работу с проявителем, но постоянно поглядывал на часы и дверь лаборатории.
Ольга пришла ровно в назначенное время, словно намеренно подчёркивая, что вчерашние тревоги уже не властны над ней. Михаил сразу заметил перемену: расправленные плечи, открытая улыбка, спокойный прямой взгляд без прежнего стыда.
– Добрый вечер, Михаил, – произнесла она легко и непринуждённо, будто вчерашняя съёмка была чем-то привычным вроде похода в поликлинику. – Я за сыном. Он не доставил хлопот?
– Напротив, – улыбнулся Михаил, ощущая тепло её присутствия. – Сегодня он даже проявил плёнку почти без брака. Художественное чутьё в вашей семье, похоже, наследственное.
Ольга слегка зарделась, но уже не от смущения, а от удовольствия комплименту:
– Думаю, он просто хочет вам понравиться. Вы ему очень симпатичны, Михаил. Он говорит, что вы не такой зануда, как учителя в школе.
Конотопов рассмеялся:
– Это высшая похвала, Ольга Петровна. Приятно знать, что хоть кто-то считает меня не занудой, особенно когда вся работа – объяснять подросткам разницу между выдержкой и диафрагмой.
Ольга засмеялась легко и открыто – её смех уже не был напряжённым, как раньше. Бывший олигарх почувствовал, что между ними возникло больше, чем рабочие отношения: их объединяла общая тайна, наполняющая разговоры особым доверием.
– Михаил, – вдруг сказала она серьёзно и спокойно, глядя прямо в глаза, – я хотела вас поблагодарить за вчерашний вечер. Думала, буду долго переживать, винить себя за согласие. Но сегодня утром я проснулась и поняла, что чувствую себя совершенно иначе – словно упал груз с плеч. Наверное, это звучит странно…
– Вовсе нет, Ольга Петровна, – тихо перебил Михаил. – Я вас прекрасно понимаю и очень рад это слышать. Именно в этом был смысл нашей работы – дать вам почувствовать себя свободной, настоящей, живой. У вас это получилось прекрасно.
Теперь её улыбка стала совсем открытой и доверительной:
– Спасибо, Михаил. Вы даже не представляете, насколько мне важно это услышать.
Они помолчали немного, затем Конотопов сказал мягко:
– Поверьте, для меня это тоже больше, чем просто фильм. Это начало чего-то нового. Для нас обоих.
Ольга загадочно улыбнулась, словно знала нечто пока недоступное ему. Она взяла сына за руку и ушла, оставив Михаила одного – со снимками, мыслями и осознанием, что его жизнь уже не станет прежней. Теперь у него были не просто кадры и идеи – у него появилась настоящая история, начало другой жизни, новой реальности, где он и Ольга уже не были чужими.
Михаил угрюмо сидел в фотолаборатории, рассматривая унылую советскую технику. Добротная, но мучительно скучная аппаратура явно предназначалась для семейных портретов, улыбчивых пионеров и неудачных кадров школьных учительниц. Он покрутил в руках фотоаппарат «Зенит», свежую модель, которой кружок гордился, вызывая завистливые вздохи соседей. Для замысла Михаила это был бесполезный хлам.
Проблемы были две: плёнка и распространение. Плёнку через знакомых достать ещё можно, пусть и с риском. А вот распространение казалось абсолютно тупиковым. Михаил усмехнулся, представив, как предлагает фильм случайному прохожему: «Товарищ, не хотите ли посмотреть кино? Нет, не про колхозников и соцсоревнование». Его кинокарьера обещала стать самой короткой в советском подполье.
Он вернул «Зенит» на полку и уставился на коробки с реактивами, источавшими запах солёных огурцов и армейской столовой. Мелькнула мысль бросить всё и стать обычным студентом – раз в неделю проявлять плёнку, пить чай в общежитии и обсуждать последние решения Политбюро. Михаила даже передёрнуло от этой картины: ощутив вкус настоящей жизни, невозможно вернуться к пресному чаю серого быта.
Решение пришло внезапно и ясно. Чтобы создать и распространить фильм, был нужен не просто помощник, а человек, способный добыть даже невозможное. Таким человеком мог быть только Алексей – фарцовщик, гений теневой экономики и обладатель неистощимого обаяния. Михаил ощутил давно забытый азарт и направился к телефону.
Телефон на стене выглядел так же потерянно, как вся советская действительность. Михаил набрал номер, долго слушал треск и уже собирался повесить трубку, когда Алексей заговорил бодро и насмешливо:
– Алло, Михаил, слушаю тебя.
– Алексей, разговор серьёзный, по телефону неудобно, – тихо сказал Михаил, оглядываясь на дверь.
– Серьёзный? – удивился Алексей. – Решил вступить в партию?
– Почти угадал, – усмехнулся Михаил. – Я собираюсь снять такое кино, что даже твои фарцовщики удивятся.
Алексей выдержал паузу и ответил с любопытством:
