За пультом управления сидел Адамс в наушниках. Взгляд его не отрывался от указателей и осциллографов, расположенных напротив. Когда они вошли, он мельком взглянул в их сторону и помахал рукой. Макдональд вопросительно поднял брови. Адамс в ответ только пожал плечами, стянул наушники на шею.
– Как обычно – ничего.
– Прошу. – Макдональд снял наушники и вручил их Томасу. – Послушайте-ка.
Томас прижал наушники к уху.
Вначале слышен шум – дошедший будто издалека ропот множества голосов или плеск ручейка в скальном ложе, струящегося сквозь расщелины, и ниспадающего водопадами. Затем звуки нарастают, и вот уже слышны, страстные голоса, говорящие все разом, и невозможно поэтому разобрать ни единого в отдельности, а лишь все, слитые воедино. Слушатель силится расслышать, но все его старания только разжигают в этих голосах еще большую жажду бить услышанными, и они звучат все громче и невнятней. Слушателю лишь остается вслед за Данте повторять:
Меж тем, от горячих просьб голоса переходят к гневным окрикам; страстные мольбы превращаются в негодующие, гневные вскрики – будто страждущие души, умоляют вызволить из пожирающего их огня. Они наскакивают на слушающего, словно намереваясь разорвать его в наказание за вторжение в обитель падших ангелов, исполненных высокомерия и грешной спеси.
А слушающему чудится уже, будто он – один из этого громогласного хора – страждущий, как все они, в аду, и способный лишь вопить в муках и отчаянии, и молить выслушать; однако никто не слышит, всем безразлично происходящее, и никому и никогда не дано понять его.
И уже чудится слушающему, что он среди гигантов – тех, кого Дий, «в небе грохоча, страшит поныне» [Данте, «Божественная комедия», Ад, Песнь XXXI, Дий-Зевс]. Все они надсаживают свои мощные голоса, дабы достичь слуха внемлющего, но не разумеющего их. «Яростно раздалось Из диких уст, которым искони Нежнее петь псалмы не полагалось!..» [Данте, «Божественная комедия», Ад, Песнь XXXI, Дий-Зевс]. И в этот миг слушающий ощущает, как сознание покидает его".
Голоса умолкли: Макдональд снял с Томаса наушники, и тот смутно припомнил, как надевал их, потрясенный удивительной гипнотической силой этих звуков, – голосов, жаждущих понимания, сливающихся в общем какофоническом хоре, где каждый ведет свою отдельную песнь…
Он пережил мгновение открытия, поняв, что, подобно голосам, он заблудился, потерялся и обречен на вечное присутствие в своей тесной оболочке, одинокий в своих муках и страданиях, будто уже пребывает в самом аду.
– Что это было? – неуверенно спросил он.
– Глас бесконечности, – пояснил Макдональд. – Радиосигналы, переведенные в акустические частоты. В реальном приеме – вещь бесполезная. Если мы и впрямь нечто поймаем, это тотчас зафиксируют записи, вспыхнут индикаторы, и компьютер подымет тревогу. Звуковая связь здесь ни к чему. Однако слышать нечто во время прослушивания – значит создавать источник вдохновения. А оно нам просто необходимо.
– Скорее, я бы назвал это гипнозом, – возразил Томас. – Внушением, помогающим убедить неверующих, будто там и впрямь кто-то есть. А вдруг, однажды, и удастся четко расслышать нечто, ныне лишь воображаемое. Мол, там и вправду есть некто или нечто, пытающееся объясниться с нами. Все это – не более чем простая уловка, дабы провести самих себя. Это похоже на попытку вогнать в бутылку целый, мир.
– На одних это действует сильнее, на других – меньше, – заметил Макдональд. – Досадно, что это воспринято, как выпад против вас лично. У нас и в мыслях не было проделывать с вами такие номера. Вы сами уверились – во всем этом ровным счетом ничего нет.
– Ладно, – сказал Томас, все еще злясь на себя из-за продолжающего предательски дрожать голоса.
– Мне хотелось бы дать вам послушать нечто иное. Все это лишь введение. Пошли ко мне. И ты с нами, Боб. Оставь на прослушивание техников. Ничего не случится.
