На Донне был отменный деловой костюм, Майлз мог сказать, что она только недавно принимала душ. Ее роскошная копна темных волос была стянута в хвост на макушке. Небольшая светлая полоска была ясно видна. Майлз любил жену, вот в чем дело. Действительно любил. Она была единственной женщиной из всех, с которыми Майлз был знаком, которую он любил. Даже несмотря на то, что жена сводила его с ума неизменно наводимым ею беспорядком, Майлзу все равно нравилось находиться рядом с ней.
– Значит, конец? – услышал он свой голос.
Донна кивнула.
– Это – Калвиндер, не так ли? – спросил Майлз. Жена начала сопеть еще сильней. Она говорила что-то сквозь слезы, но он не мог разобрать. Она медленно собралась с мыслями.
– Я хочу вернуться домой. Я ненавижу это место, – смогла произнести она.
– Но именно ты захотела приехать сюда.
– Я совершила ошибку. У меня был кризис в Сиэтле, и я подумала, что переезд поможет мне пережить его. Но не помог. Он только усилил его. Мне необходимо видеться с Дайаной каждый день, в прямом смысле
– Что ты имеешь в виду, когда говоришь про кризис?
– Я чувствую себя так, будто я потеряла Милки.
– Что за ерунда?
– Это подводит итог всему, Майлз, – сказала Донна слегка хнычущим голосом. – Ты никогда не любил Милки, никогда не понимал ее. И все в этой ужасной стране относятся к ней так же. Я просто не могу писать здесь. Здесь я – никто, и мои американские издатели хотят, чтобы я вернулась. Я думала, что я смогу сочинять здесь, посылать им материал по сети, но здесь у меня ничего не получается. Моя мечта полностью ушла в офф-лайн.
Майлз взял экземпляр книжонки «Милки на параде», лежавший поверх груды газет и журналов на кухонном столе. Он пролистал книгу, пытаясь придумать что-нибудь утешительное. Книги для него всегда были загадкой, все одинаково неинтересные, просто набор полупустых страниц с размытыми пятнами краски на них.
– Но здесь же в среднем девять чередующихся с друг другом слов, как и в любой книге про Милки, – возразил он. – Откуда было взяться у тебя творческому кризису?
И тут Майлз начал смеяться, просто не мог остановиться. Он понимал, что это неправильно, но смех шел откуда-то из глубины.
Он был потрясен тем, что смеется, потому что смех был явным признаком эмоции, положительной эмоции. Майлз проверил пульс. Обычный.
Донна снова принялась плакать, сидя на табурете. Ее плечи вздрагивали. Майлз знал, что должен чувствовать себя отвратительно. Но он этого не чувствовал.
Майлз прошел в спальню, где аккуратно бросил в рюкзак несколько предметов одежды, и вышел в холл. Он опустил свой туристический велосипед, отмытый недавно, открыл дверь и вышел. Майлз как можно тише закрыл за собой дверь, никакие сотрясающие дверной косяк хлопки дверью не возвестили его уход. После многих лет дискомфорта, бесконечных уборок, бесконечных жалоб и «проповедей» Майлз Моррис оставил Донну Бьюик, едва шепнув ей что-либо на прощание.
Он отправился в студию, крутя педали ровно и спокойно. У него не было инцидентов с водителями автомобилей, и он ехал сегодня не с такой опасной скоростью, с какой ездил обычно.
В офисе никого не было. Джин, наверное, уже ушла домой, устав от сидения за своим столом в молчании и чтения журнала «OK!», других занятий у нее не было.
У Калвиндера, конечно, был ужин с японцами. Сам он предложил Майлзу, чтобы тот откланялся еще в офисе. Калвиндер знал, что Майлз не особо любит все эти ужины, что тот охотно подтвердил в очередной раз.
Майлз присел к столу, запустил компьютеры, и после короткой паузы на экране появилось лицо. Лицо, раздражающее лицо, которое Калвиндер решил назвать «Роджером». Без всяких причин. «Роджер» не был каким-то хитроумным акронимом. Просто, согласно объяснению самого Калвиндера, лицо выглядело полным «Роджером».
– Доброе утро, Майлз Моррис, чем могу вам помочь? – спросило лицо.
Бессмысленное существование лица раздражало его. Лицо доброжелательно улыбалось. У них работа над тем, чтобы скелет программы принял доброжелательную улыбку, заняла много дней, потребовалось внести изменения настолько едва уловимые, что нормальный человек уже вскоре потерял бы ощущение реальности. Но Майлз проявил завидное упорство, столкнувшись с задачей сложных математических вычислений, связанных с изменениями одной линии, порядка движений линий и крохотных черточек. «Роджер» трансформировался в женщину.
– Пошла на хрен! – сказал он ей.
Лицо продолжало улыбаться, потом произнесло:
– Простите, я не поняла. Не могли бы вы перефразировать то, что сказали, пожалуйста?
– Я сказал: пошла на хрен, тупая скотина, – спокойно повторил Майлз.
– Простите, я не поняла. Не могли бы вы перефразировать то, что сказали, пожалуйста?
Он убрал звук, чтобы не слышать раздражающий голос, затем уселся перед экраном и оскорблял лицо в течение пяти минут.
– Ты – безмозглый кусок дерьма! Тупица! Ты – дырка общественного сортира, порождение тупой дерьмовой технологии! Я, мать твою, ненавижу тебя… Я, мать твою, терпеть тебя не могу!
