— Пост не пропускает.
— Передайте: разрешаю.
Первым вошел бригадир Мурцало, за ним — семь его проходчиков и начальник участка «Лисичка» Осыка.
— Вы приказали скомплектовать бригаду для разборки завала? — не скрывая недовольства, с вызовом спросил он.
— Приказал, — неуверенно ответил Колыбенко, удивленный тоном Осыки.
Девять лет назад, после того, как портрет Колыбенко появился на аллее трудовой славы, оказавшись в той самой рамке из дюралевого уголка, в которой прежде красовалось крупноформатное фото Осыки, Никанор Фомич сделал вид, что душевно рад его успеху и предпринял попытку сблизиться. Но воображение Колыбенко еще в юности создало идеал друга, которому он остался верен и в зрелые годы. Осыка был слишком далек от этого идеала, и сближение не состоялось. Прославленный начальник участка вроде бы не заметил, что мальчишка, которого, считай, вчера никто всерьез не принимал, пренебрег его расположением, и держался с ним как с равным. Став заместителем главного инженера, Колыбенко почувствовал навязчивую почтительность Осыки, а заняв должность главного инженера, — открытое заискивание. Он собирался откровенно объясниться, но так и не собрался: то настроения не было, то недоставало времени, а то и духу не хватало. Порядком забыв за минувшие годы того Осыку, каким он был в зените славы, Колыбенко привык к иному: с убаюкивающим говорком, с выжидательной полуухмылочкой, с готовностью выполнить распоряжение старшего прежде, чем оно отдано. И потому нынешний тон Никанора Фомича здорово озадачил Колыбенко. «Какой шершень ужалил его? Может, обидело вынужденное сидение в приемной? Нет, не то. Причина в другом… А в чем же?»
— Я выполнил ваше приказание, — вызывающе напомнил Осыка.
— Можете идти, — налился краской Колыбенко. — Вы мне больше не потребуетесь. — Повторил: — Не потребуетесь! — И повернулся к стоявшим полукругом проходчикам.
Бригадир был худощав, жилист, подтянут. Он счастливо сочетал в себе быстроту реакции с хладнокровием и выдержкой, что дается годами работы в особо опасных условиях. Другие проходчики тоже дело свое знали. Колыбенко усадил их вокруг большого — для совещаний — стола, разостлал на нем эскиз «Гарного».
— Сопряжение откаточного и лавы накрылось. Требуется пройти по завалу пятнадцать метров штрека, уложить стрелку, восстановить люк, выгрузить лаву. Срок — трое суток.
— Пять метров в сутки? — крякнул Мурцало.
— Пять, — подтвердил Колыбенко.
— Метр с четвертью в смену?
— Метр с четвертью.
Бригадир заерзал.
— Ясно? — спросил Колыбенко.
— Понятно, — ответил проходчик Хлобнев.
— На месте разберемся, — поддержали его товарищи.
Бригадир молчал.
— Вам, наверно, хотелось бы познакомиться с паспортом на проходку? — поинтересовался Колыбенко.
— Оно, конешно, — запетлял Мурцало, — треба и на пашпорт подывыться, але ж и без него бачу, що работенка ця дуже смаленым тягне. Малы б хлопци за що, тоди булы б заохочены, а колы интэрес…
Колыбенко не столько понимал смысл его слов, сколько догадывался о нем, но не хотел верить своим ушам. Хлобнев закусил нижнюю губу.
— Говорите ясней, Савелий Никитич.
— Он хочет знать, — разгадал Тригунов косноязычье и недомолвки бригадира, — сколько вы заплатите? Хорошо ли дадите заработать?
— Шкура! — ударил кулаком по столу Хлобнев. — Иуда! За тридцать сребреников готов отца родного продать.
— Мы не пойдем с ним! — наотрез отказались проходчики.
— Хлопци, да вы що? Сказылысь, цы що? Чы у мене грошей нэма? Та я ж об вас, дурни, турбуюсь, — засуетился Мурцало, увещевая всегда таких покладистых ребят, безотказных работников, мастеров своего дела.
— Назначьте старшим Хлобнева! — потребовала бригада.
— Идите на свой участок, — приказал Колыбенко Мурцало.
Мурцало съежился, зашаркал подошвами, утратив вдруг легкость походки. Он медленно пересек по диагонали командный пункт и так же медленно, осторожно, надеясь, что окликнут, остановят, завернут, закрыл за собой тяжелую дверь.
Шахтером Мурцало стал не сразу. Сперва он был сельским механизатором. И неплохим. В колхозе его ценили, на заработки не обижался.
Сам по себе парень видный, веселый, Савелий нравился девчатам. И ему приглянулась пригожая Леська. «Гарненька дивчинка», — одобрили родители выбор. И Леська дала согласие. После уборки свадьбу решили сыграть, но состоялась она почти четыре года спустя и была не такой, какой задумали ее Савелий и Леська, засиживаясь августовскими ночами на берегу Псёла.
Шепнул как-то жених невесте:
— Думаю с полтонны пшенички прихватить, деньги нужны. На свадьбу их — ого! — сколько потребуется.
Промолчала Леська, и Савелий утвердился в своем намерении.
