Но надо же было такому случиться, чтобы под руку подвернулась не обычная, а семенная, и не просто семенная — только что выведенная известным селекционером, засухоустойчивая, высокоурожайная пшеница, переданная их колхозу для внедрения. Известный академик якобы десять лет жизни на это положил. Те полтонны, что Мурцало украл из колхозного зернохранилища, ученый на своем опытном участке вырастил. При уборке и на минуту с делянки не отлучался, каждым зернышком дорожил. Увидит на земле колосок — поднимет, в носовой платочек завернет, отдельное зернышко найдет — и его в платочек положит.
Как узнал председатель колхоза, что Степную-ядреную украли, — весь район на ноги поднял. И Мурцало взяли с поличным, не успел и килограмма сбыть.
Дорого обошелся чудо-сорт и тому, кто вывел его, и тому, кто на него позарился: ученый инфаркт получил, а похититель — пять лет заключения.
Освободили Мурцало досрочно: «За прилежный труд и примерное поведение…» В колхоз он не вернулся: стыдно было. Уехал в Донбасс. С дружком. Спаровался с ним в лагере, тот и шахтерскому делу его научил. Поступили на «Первомайскую». Крепильщиками по ремонту. Недельки через две, подгадав, когда начальник участка один в кабинете остался, Мурцало прошмыгнул к нему…
Как-то так сложилось, что каждый раз, когда надо было «дипломатничать», Мурцало, — может, потому, что лучше знал его, — пользовался родным, украинским языком, а когда требовалось говорить прямо — переходил на русский. Дело, по которому Мурцало зашел к Осыке, неясности не терпело и поэтому он подсознательно — преднамеренно выбора языка Мурцало никогда не делал — заговорил по-русски.
— Слыхал я, товарищ начальник, — без обиняков начал он, — завалы у вас случаются. В кровле — мыльник, должны быть завалы. Имейте в виду: по разборке завалов — мастак. Экстракласса. И напарник есть подходящий. Потребуемся — кликните. И за последствия не опасайтесь. Оформляйте документики так, чтобы в случае чего, не отвечать за нас… Ну, а потом…
— Гони на бочку?
— Верно говорите, товарищ начальник, деньжата нужны.
Осыка о разговоре с Мурцало вспомнил через несколько дней, когда произошло обрушение в лаве. На наряде так, чтобы все слышали, сказал горному мастеру:
— Разборку завала запрещаю. Опасно. Пусть кровля устоится.
И в книгу нарядов это распоряжение записал, а Мурцало шепнул:
— Действуй.
— Будсде, — заверил тот.
И сделал. На вторые сутки лаву пустили.
Вкалывали Мурцало и его напарник завзято. Там, где до них по три пары крепильщиков ставить приходилось, они вдвоем справлялись. И на завалах отличались. Не будь в листке по учету кадров графы о судимости — слава от них и на шаг не отступила бы. Но честолюбием ни тот, ни другой не страдал. Дружок Мурцало даже считал, что слава испортила бы им обедню: были бы на виду — не рискнули бы за разборку завала, с которым они за каких-нибудь восемь — десять часов управлялись, заламывать по три сотни.
Намекнул как-то Мурцало Осыке: жениться хочу — сразу квартиру получил. Двухкомнатную. Леська приехала. После женитьбы взял земельный отвод. Построил дом. Насадил сад. Купил «Волгу».
Перевели Осыку с «Гарного» на «Лисичку» — и Мурцало переманил. Вместе с напарником. Но тот вскоре погиб.
Комиссия, расследовавшая несчастный случай, пришла к заключению:
«…проявив недисциплинированность, зашел в закрещенную[2] выработку и попал под обрушение».
Виновных в его гибели комиссия не установила.
Потеряв друга, Мурцало перешел на проходку. Работал смекалисто, резво. Стал бригадиром. Ни одного случая не упускал Савелий Никитич, чтобы лишний червонец у десятника или начальника участка выколотить. И заработки в его бригаде были самыми высокими на шахте. Мурцало был уверен, что ребята уважают его за это, в огонь и воду за ним бросятся, и вдруг… «Шкура!», «Иуда!», «Не пойдем с ним…» — звенели в ушах оглушившие его слова. Повторяя их, он еще больше распалял клокотавшую в нем злость. «Посмотрю, как без иуды обойдетесь, посмотрю… Приползете, как слепые цуценята. Скулить будете: «Савелий Никитич, возьми…» Где Мурцало — там деньги, и они, миленькие, пока требуются! Не при коммунизме живем».
Но чем беспощаднее костил он взбунтовавшихся «цуценят», тем яснее понимал: сегодняшнее шахтеры ему вряд ли простят. И муторно, ох, как муторно было Мурцало!
Давая наряд, Авилин предупредил Комарникова:
— Имей в виду, Егор Филиппович, воздуха на восток поступает мало, вентилятор включать нельзя — будет работать сам на себя, гонять один и тот же воздух. Так что ты уж посматривай там, если опережение откаточного штрека подгазовано — направляйся на западное крыло.
