Тригунов задумался. Впереди мерцали огоньки — бригада Хлобнева разбирала завал у погрузочного пункта лавы. Справа, в трех шагах от командира отряда, круто вверх уходила «печь», ведущая на просек. В нем работало отделение Манича, получившее задание обойти этот завал сверху и выбиться в опережение откаточного штрека, где, как утверждала книга нарядов, должны находиться Комарников, Чепель, Тихоничкин. Немного дальше, с левой руки, зияло устье «падающей печи». Она спускалась на подножный штрек, который тот же завал обходил снизу и так же должен был вывести в опережение. Подножный проходило отделение Кавунка, усиленное членами шахтной горноспасательной команды. Там же находился Гришанов. Тригунов повернул вправо и направился вверх, к Маничу. На просек он возлагал большие надежды. «Если, — рассуждал Тригунов, — удастся прорезать лаву, то просеком в опережение откаточного мы попадем в два раза быстрее, чем подножным штреком».
Он поднимался бросками, с остановками. Тригунов, конечно, не знал, что около трех суток назад, не по какой-то соседней — именно по этой самой выработке в лаву прошли Марина, Ермак, Пантелей Макарович; что на том месте, где «печь» выходит на просек, и где встретил его Манич, Марина ожидала отставших от нее забойщиков. Но он твердо знал: они, эти трое, там, в лаве, и их надо спасти. Тяжело дыша после крутого подъема, Тригунов присел на штабелек рудничных стоек. В забое загрохотал отбойный молоток.
— Кто орудует?
— Репьев, товарищ командир, — ответил Манич.
— Старается?
— Одержимый какой-то. На пожар выезжали, на затопление, на загазирование — вроде бы ничего такого за ним не замечал. А тут — как сказился. Лезет очертя голову…
— Это поправимо. Главное — не трус.
Репьев лежал на боку, упираясь в крепь ногой. Плечом он давил на отбойный молоток, в который вместо пики был вставлен «башмак», надетый на торец «кола» — узкой обрезной доски-пятидесятки. Плотно пригнанные друг к другу «колья» образовывали надежный щит. Под его прикрытием Тригунов решил перейти забитую выброшенным углем, уходившую вверх под углом шестьдесят пять градусов лаву. Ширина ее затрамбованного углем рабочего пространства всего семь-восемь метров, и если бы удалось его, это пространство, перерезать — можно было бы выйти в продолжавшийся за ним просек и пробраться на откаточный штрек к Комарникову, Чепелю, Тихоничкину.
«Кол» изгибался и вибрировал. Тригунов опустился на корточки около Репьева и молча наблюдал за ним. Репьев забил «кол» до отказа, тут же откинулся назад, взял другой «кол», завел заостренный его конец за стойку, на тупой надел «башмак» — и снова налег на отбойный молоток.
Движения Репьева были точны, экономны, но порой в них прорывалась суетливость. Она-то и насторожила Тригунова. Он осторожно положил на плечо Репьева руку. Тот нервно стряхнул ее и еще сильнее надавил на рукоятку молотка. Тригунов пережал шланг. Молоток захлебнулся. Репьев вскочил на колени, выкрикнул: «Воздуху!..» И лишь тогда заметил, что перед ним командир отряда. Но и после этого взгляд его какое-то время оставался отрешенным. И эта отрешенность Репьева тоже не осталась не замеченной.
— Вы здоровы? — внезапно наклонился к нему Тригунов.
— А что? Чего выпытываете? — отпрянул Репьев.
Тригунов пристально посмотрел на него.
Репьев как бы очнулся, неохотно выпрямился:
— Извините, товарищ командир отряда… Случайно вырвалось, с досады…
— На кого же вы досадуете? — не сводя пристального взгляда с Репьева, спросил Тригунов.
— На медлительность нашу. Зачем бьем второй ряд «кольев»? И один бы удержал. Спешить же надо. Ведь люди там, люди!
Горячность Репьева пришлась по душе Тригунову. «Что значит свежий человек! — подумал он. — А я очерствел. Да, профессия накладывает свой отпечаток. Умом понимаю всю трагичность положения замурованных шахтеров, делаю и буду делать все, чтобы спасти их, но неотступной душевной боли, как в первые годы службы, не испытываю. Может, это не очерствение, а что-то другое? Если бы сердце хирурга каждый раз замирало от жалости к больному, оказавшемуся у него на столе и нуждающемуся в немедленной операции, — разве он смог бы ему помочь, сохранить твердость руки?» Тригунов примирительно кивнул Репьеву:
— Сейчас разберемся. Отдохните маленько, а мы тут потолкуем.
Забивной крепью Тригунов остался доволен. Все «колья» удалось заколотить на полную длину, их ребра, судя по выступающим концам, плотно прилегали друг к другу.
— Репьев, пожалуй, прав, — как бы продолжая оценивать увиденное, проговорил Тригунов и обернулся к Маничу: — Начинайте продвигаться!..
