— Эк, понесло тебя, голубчика, — покачал головой Комарников. — А куда маршрутик этот нехоженый, который найти тебе захотелось, выведет? Не знаешь? И под ноги смотреть надо, а то влезешь в какое-нибудь дерьмо, поскользнешься и нос расквасишь.
— Караул! — скорчил гримасу Хомутков, — наставляют. — Потом захныкал: — Да знаю я все это, дядя Егор, знаю. Меня десять лет в школе умными словами набивали. С легкой руки первой учительницы, супруги вашей, Полины Дмитриевны. Надоело быть мешком, в который все суют, что им вздумается, надоело!
— Да ведь и бесполезно, — перебил его Комарников, — дырявую торбу набивать. Залатать ее сперва требуется, хорошие хозяева с этого начинают. Что ж, будем латать…
— Марка не наставлять — дурь из него выбивать надо, — вступил в разговор подошедший Матвей Чепель, редкой силы, с медвежьей хваткой проходчик. — А я по выколачиванию дури опыт имею. Прошлым летом приехал в отпуск в свои Млыны, на Полтавщину. Старики у меня там. И брательник, меньшой, с ними. Восемнадцать хлопцу стукнуло. Десятилетку закончил, а в институт, вроде нашего Хомуткова, не попал. Но у Марко, — Матвей хлопнул Хомуткова ладонью между лопаток, отчего тот клюнул носом в колени, — хотя ума хватило в насыпщики пойти, а мой единоутробный шаландает по селу с такими же лоботрясами, как сам, бренчит до рассвета на гитаре, потом спит до полудня, натрескается, гриву расчешет и опять за гитару. Терпел я, терпел…
— Приди ты, Матюша, чуть пораньше, — перебил Чепеля Комарников, — сам попросил бы тебя, чтобы поделился, как эту самую дурь выколачивать, а сейчас…
— Айда, — согласился Чепель и двинулся вслед за Тихоничкиным.
— А где ж, — Егор Филиппович посмотрел на Манукову, — твои трудяги? — Прислушался: — Кажись, идут. Двое. Ляскун, а второй… Не разберу что-то. Кто второй?
Марина промолчала. Она стыдилась признаться, что, получая от начальника задание, — дежурить на «Гарном», пока забойщики не пробьются на вентиляционный штрек, — даже не спросила, кто будет работать в разрезе. А виноват во всем был Павел, его слова, каких она прежде ни от него, ни от кого другого никогда не слыхала…
— Передай, — обратился к Марине Комарников, — Ляскуну и его напарнику: завтра в шесть открытое партийное. Приглашаются все.
— Передам. Непременно, — заверила Марина, взглядом провожая Егора Филипповича.
Он удалялся, и все окружающее, будто бы зная уже, что шаги его слышит в последний раз, чутко прислушивалось к ним.
Колыбенко примнилось, что он и Ксеня отдыхают в Кисловодске. Они — на концерте исполнительницы старинных русских романсов Нины Нестеровой. Декорации и неяркий оранжевый свет создавали впечатление, будто не сцена это вовсе, а бревенчатый крестьянский домик, и поет артистка не курортникам, а для тесного круга друзей. И рояля почти не было слышно. Он не заглушал голоса певицы, и как бы прокладывал ему русло, и по нему, этому руслу, ее голос то струился, как первый вешний ручей, то разливался широко и свободно. И вдруг он исчез. Рояль набрал силу, а голоса солистки, хотя и видно было, что она поет, Колыбенко уловить не мог.
«Ксеня, ты слышишь ее?» — с досадой спросил он жену… И открыл глаза.
Жена спала. Из гостиной доносились неторопливые звуки пианино. Они то затихали, то возникали снова.
— Что за чертовщина? — пробормотал Колыбенко, неохотно, с опаской вылезая из-под одеяла.
Ступая осторожно, на ощупь, он вышел в прихожую. Дверь в гостиную была полуоткрыта. Сверкнули два огонька. Пианино звучало робко, невнятно. Но вот оно гулко зарокотало. Колыбенко напряг зрение. Сквозь занавешенные окна скупо просачивался отраженный от снега, рассеянный свет. В нем Колыбенко разглядел прыгавшего по клавишам кота Степку. Он так увлекся игрой, что даже не заметил появления хозяина, и когда тот оказался рядом, — сопровождаемый раскатистым аккордом, сиганул под кушетку. Колыбенко тихо рассмеялся, и смутная тревога, овладевшая им, когда ему припомнилось, будто бы он утратил способность слышать человеческий голос, притухла, но вовсе не оставила его. Колыбенко остановился у настенных часов. Еще и пяти не было. Бесшумно, чтобы не разбудить Ксеню и Леночку, умылся, оделся и направился на кухню. Он уходил на работу первым, и Ксеня всегда готовила ему завтрак с вечера.
