Но пусть меня упрекнут в известной нелогичности, все равно скажу: бывают особые, из ряда вон выходящие обстоятельства, когда все слова бессильны. Если ребенок обрывает крылышки бабочке, если он истязает щенка, мучает котенка — словом, причиняет боль живому ни в чем не повинному существу, не церемоньтесь, дайте по рукам мучителю!
Только не символически, а как следует дайте!
Боль — за боль! Может, воспоминание о справедливом возмездии остановит, сдержит в другой раз маленького садиста и тем самым спасет его…
А вообще — не бить!
Здесь уместно привести слова доктора юридических наук, генерал-лейтенанта милиции И. И. Карпеца: «Жестокость воспитывает трусость, пренебрежение к людям, просто элементарную подлость. Жестокие меры для социалистического общества неприемлемы».
А какие, спрашивают родители, наказания все-таки допустимы, если допустимы?
Если вы сумели установить хорошие, прочные отношения с ребенком, если пользуетесь его уважением, если он тянется к вам, — нет меры воздействия эффективнее, чем ваше временное пренебрежение общением с ним, лишение своего доверия.
— Ты сделал то-то и то-то, хотя прекрасно знал: так нельзя, и разговаривать мне с тобой не о чем… — Далее следует полоса отчуждения. Будто его и нет рядом. Его слова пропускайте мимо ушей, его искательные улыбки не замечайте.
И выдержите характер! Пусть попереживает.
Иногда бывает полезно сказать маленькому человеку и так:
— Ты меня разочаровал потому-то и потому-то, придется мне одному поехать — на выставку или в лес, в гости или на рыбалку. — И выдержать характер, не брать с собой провинившегося. Весь фокус тут не в лишении ребенка чего-то желанного (без компота и при царе Горохе оставляли!), а в том, что вы, уважаемый им человек, отказываетесь разделить с ним радость!
Дети, особенно маленькие, очень быстро усваивают: чем они громче и назойливее кричат: «Мама, я больше не буду… Прости меня, мамочка, я никогда больше так не буду!», тем быстрее им отпускают грехи. Есть даже такие ребята, у которых это причитание превращается, можно сказать, в условный рефлекс — шкодит и кричит, кричит во все горло: «Больше не буду, прости, больше никогда не буду!..».
Не советую торопиться с прощением. Раз, два, три поторопитесь, а там, глядишь, ваш сообразительный малыш, не успев выпутаться из одного проступка, будет смело вламываться в новый, совершенно точно зная: стоит только попросить о прощении — и прощение будет получено.
Что касается меня, я никогда не требовал словесных извинений от своих детей. Искупать вину, как, впрочем, и вообще самоутверждаться в жизни, можно и нужно только делами. Поступками.
Сломал — почини.
Не исполнил — исполни.
Шумел, мешая другим, — покажи, и не в течение пяти минут, а какого-то достаточно продолжительного времени, что ты научился считаться с удобствами других и можешь, когда надо, ходить на цыпочках и разговаривать шепотом…
— Ну а если я сорвался? — тревожно спросил меня один симпатичный папаша. — Знаете, как оно в жизни бывает: на работе неприятности, домой пришел — жена взвилась: где был, да то, да сё, а тут он под руку подвернулся. Ну и врезал… Понимаю, зря. Однако так вышло. Как быть?
— А так и быть: не делать вид, что вы правы, не придумывать вину, которой не было, а признать: виноват, ошибся, и попросить прощения.
Искренность всегда извинительнее любого хитроумства.
Проблемы воспитания неисчерпаемы, как море. И никому не дано предусмотреть все возможные повороты, варианты, тонкости, какие могут возникнуть в наших отношениях с детьми. И если даже вы придерживаетесь другого мнения о наказании, чем изложенное мной, прошу вас:
первое. Не спешите наказывать. Горячность — плохая помощница воспитателя;
второе. Не откладывайте наказание на слишком дальние сроки, иначе наказание превращается в месть. А месть всегда недостойна человека.
Много лет назад мне случилось приехать в авиационный городок, где тогда жил и работал известный летчик-испытатель Г. Знакомы мы были шапочно, и о семье Г. я не знал решительно ничего. Приехав, помнится, несколько раньше условленного срока, я завернул в местный чахлый скверик. И сразу в поле зрения попали мне две девчушки лет восьми-девяти, чинно сидевшие на зеленой лавочке, и белоголовый мальчонка их же, приблизительно, возраста, что петушком вертелся перед скамейкой, «подавая» себя обеим подружкам сразу.
В поведении мальчика была какая-то, я бы сказал, азартная отчаянность: ну, смотрите, смотрите же, какой я молодец, какой я ни на кого не похожий!..
Понаблюдав за ребятишками минуту-другую, я окликнул белоголового жуира и спросил:
— Ты сын Г.?
— Да, — настороженно ответил он, — а как вы узнали? Я вас никогда не видел…
Внешне, портретно, парнишка очень мало походил на отца, про него никак нельзя было сказать: как две капли… Но он так точно копировал манеру своего папы держаться, двигаться, склонять голову к плечу, что порой, сам того, конечно, не сознавая, достигал просто-таки карикатурного эффекта (и отнюдь не в ключе дружеского шаржа).
