Амбруст выключил приемник и помог ей встать.
— Вы упали?
— Я не могла больше сидеть на корточках. У меня закружилась голова.
— Теперь вы, по крайней мере, знаете, где он, — сказал Амбруст.
— Да нет же! Понятия не имею, — ответила она. — Где же он?
— Но, мамаша Брентен! Ведь это была московская станция.
— Да? Значит, и он тоже в Москве… Ну, слава богу. Теперь, по крайней мере, мы знаем, что он жив.
Вдруг что-то, видимо, ее удивило. Она пристально посмотрела на Амбруста.
— Теперь скажите же мне, как могли вы узнать его голос? Ведь вы Вальтера никогда не видели и не слышали?
— Я бы никогда и не узнал, если бы диктор не объявил, кто будет говорить.
— Ну да, конечно! — И Фрида рассмеялась, радостно, как ребенок. — Но ведь слушать Москву строго запрещается, господин Амбруст. Вы отчаянно рискуете!
— А разве это не стоит риска?
На следующее утро Фрида первым делом побежала к дочери. В девять она уже была у нее. Эльфрида еще нежилась в постели.
— Лентяйка! — воскликнула мать. — Вставай! Спать до полудня! Срам!
И тут же она рассказала дочери, кого она вчера слышала.
— Как хорошо, что он в России! — сказала Эльфрида. — Он, наверное, сможет что-нибудь сделать для Герберта.
— А ты думаешь, Герберт жив?
— Думаю, жив. Был бы он убит, не писали бы: пропал без вести. Он наверняка в плену.
— Если бы это было так!
— Послушай, мама, ты Паулю не рассказывай про Вальтера.
— Что не рассказывать?
— Что ты слушала московскую передачу. Ты ведь знаешь Пауля, он такой… такой придира. Понимаешь? Неприятельская радиостанция, и все такое… Лучше ему не говорить. В последнее время, с тех пор как они там застряли под Москвой да Гитлер еще объявил войну Америке, он совсем нос повесил… А тут еще московская станция — он прямо взбесится.
Несколько недель спустя Пауль Гейль опять поднял нос кверху и все насвистывал мелодию победного радиосигнала, исполняемую обычно на фанфарах. Немецкая армия на Востоке перешла в наступление, вторглась в Донбасс и продвигалась к Кавказу и Волге.
Не проходило дня, чтобы фанфары, звучавшие из радиоприемников, не возвещали новые победы. Город за городом переходил в руки гитлеровцев. Число окруженных неприятельских дивизий и взятых в плен солдат и офицеров с каждым сообщением росло. Под неумолкающие звуки победных фанфар зимнее поражение все больше и больше забывалось.
Фридин жилец каждый вечер сидел у радиоприемника, укрывшись с головой шерстяным одеялом. Временами Фриду охватывал безумный страх: вдруг все как-нибудь обнаружится. Но Амбруст уверял, что еще не придуманы приборы, которые устанавливали бы, кто какую радиостанцию слушает. Нацисты, стараясь запугать население, умышленно распускали слухи, будто бы у них-то такие приборы имеются.
Вечерами, за чтением газет, Амбруст приходил иной раз в ярость.
— И это называется союзники? — негодовал он. — Говорят да говорят, пишут да пишут, но палец о палец не ударят. Они будто даже рады, что Гитлер все глубже вторгается в Россию.
— О ком вы говорите, Амбруст? — спрашивала Фрида.
— Об англичанах и американцах. Не позор это разве — заставлять русских отбиваться в одиночку? И при этом еще называют себя союзниками! Им бы как раз и открыть второй фронт теперь, когда все вооруженные силы фашистов оттянуты на восток. Сначала они бросили на произвол судьбы французов, теперь точно так же поступают с русскими… Этим голубчикам только бы руки на войне нагреть.
— В последнее время вы стали что-то уж очень большим политиком, — подпустила шпильку Фрида.
Она и в самом деле удивлялась своему квартиранту. Несколько лет назад, когда Амбруст поселился у нее, он, казалось, никакого интереса к политике не питал, и Фрида была очень довольна этим. У нее в доме, говорила она, всегда чересчур много занимались политикой. Но с тех пор как началась война, Амбруст все больше и больше интересовался всякими политическими вопросами. Раньше он первым делом читал местные новости и особенно любил судебные процессы. А теперь сразу же углублялся в передовицы и политические статьи, а на судебные процессы и происшествия почти и не глядел. «Если так будет продолжаться, — думала Фрида, — он станет таким же одержимым политиком, как Карл. А Пауль совсем непохож на них, — размышляла она. — Он, правда, тоже любит изображать из себя мудрого политика и стратега и с уверенностью предсказывать, где произойдут ближайшие сражения. Но у него все это наигранно, несерьезно, да и его самого нельзя принимать всерьез».
В последние годы Фрида Брентен редко бывала в кино: она попросту боялась возвращаться домой в темноте. И вот однажды вечером она все же собралась в кинотеатр. Зеленщица Штамерша была в восторге от фильма «Потерянная любовь» и советовала ей непременно посмотреть его.
