— Очевидно, что все дело в раздвоении сознания. Мозг начинает выдавать противоречивые команды.
— Ты считаешь, что у Зимина воспаление мозга?
— Пока нет. Обработка дополнительной информации требует от мозга большого расхода энергии.
— Пожалуй, ты права. Надо сказать врачу.
— Что толку? Пора завершать эксперимент.
— Но как это сделать? Команду на прекращение может отдать только сам Зимин.
— И о чем вы думали, когда начинали работу?
— Мы рассчитывали, что он сможет контролировать свои действия, сумеет отделять реальность от фантазий. Предполагалось, что изнутри ему будет проще управлять процессом.
— Удалось?
— Нет.
— Если не получается у Зимина, придется обойтись без него. Выведем его в нормальное состояние постепенно. Понадобится несколько этапов. Хватит, больше никаких империй, наигрались, довольно. Нужно придумать что-то яркое и необычное, только так можно вытравить из его сознания ложные воспоминания. Пусть он будет ученым и столкнется с чем-то фантастическим. Подойдет что-то не слишком заумное. Чем проще, тем лучше. Есть у вас такой сюжет?
— Есть. Про инопланетян.
— Плохая идея.
— У нас уже готовы программы для загрузки в мозг. Можно заняться этим немедленно. У нас нет времени для подготовки другого сценария.
— Ладно. Давай попробуем, — с сомнением сказала Нина. — Почему я сразу не разогнала вашу шарашку?
Горский не стал спорить. Он поднял Зимина с койки и, аккуратно обхватив за талию, повел в лабораторию, стараясь не причинять другу лишних страданий.
— Да, вот что еще, — сказала Нина. — Проследи, чтобы он не бросал вести дневник. Больше того, постарайся сделать так, чтобы он начал писать свой текст, например, роман. Это можно сделать?
— Да, конечно.
— Вот и отлично.
Загрузка новых программ прошла успешно. Болезнь отступила. Температура спала. Зимин повеселел. Даже попытался рассказать анекдот про взбесившийся принтер.
Надо заметить, что врожденная предусмотрительность, воспитанная во мне родителями, делает меня абсолютно невосприимчивым к вольнодумству. А шальные мысли, посещающие меня в последнее время, вызваны вполне банальными причинами: мне понравилось вести дневник, и я подумал, что было бы неплохо сочинить рассказ или небольшую повесть. Правильнее всего было бы написать исторический роман, действие которого происходит в начале нашего века. Материала достаточно. Это совсем не трудно, если прочитать доступные тексты тех далеких лет, пропитываться чужой реальностью, моделировать в своем сознании давно уже преодоленные и забытые рефлексы. Некоторого кавардака в сознании избежать не удается, например, часто вопросы задаются сами собой. Кошмар! На рубеже тысячелетий разброд в умонастроениях был непозволительно велик. Конечно, негативную роль играла привычка не контролированного задавания вопросов. Понадобились десятилетия, прежде чем интеллектуальная мысль окончательно пришла к общему знаменателю. Но потому прогресс и называется неминуемым, что каким бы трудным не был путь общества к истине, здоровые силы обязательно побеждают.
Бывали минуты, когда Зимин чувствовал себя просто прекрасно. У него хватило ума не выяснять, с чем связаны эти краткие мгновения давно позабытого спокойствия. Он хотел построить графики известных показателей своего здоровья: давления, частоты сердцебиения и дыхания, а также температуры, наложить известные события, с ним случившиеся, чтобы понять, наконец, причину проблем с зеркалами. Но испугался. Не всякое знание безвредно, так ему подумалось.
Приступами хорошего самочувствия, — так он называл редкие промежутки между кошмарами, — Зимин решил воспользоваться с максимальным удовольствием. То есть заняться самым сложным своим пациентом. Был у него на примете один персонаж, у которого были настолько сложные возражения против практического бессмертия, что пытаться понять его, можно было лишь при полной ясности ума. Фамилия у него была простая — Шаров. Он был астрономом, точнее, космологом. Может быть, это был самый умный человек, с которым Зимин встречался.
Просмотрев личное дело, Зимин пригласил Шарова на собеседование, так полагалось называть допросы самых непримиримых пациентов.
Больше всего в Шарове Зимина раздражала его милая улыбочка и какое-то фантастическое спокойствие (на Луне такой эпитет вполне уместен).
— Почему вы все время улыбаетесь? — спросил Зимин с раздражением.
— Мне нравится на Луне.
— Что здесь может нравиться?
— Мне достался для работы отличный инструмент. Так мы, астрономы, называем телескопы. Я люблю работать.
— Вы империалист?
— Какое нелепое предположение! Я не интересуюсь политикой.
— Странно. Насколько мне известно, вы отрицательно относитесь к идее практического бессмертия?
— Ну и что такого? С какой стати я должен восхищаться сомнительной затеей, которая ничего хорошего мне не сулит? Только мучения и погибель.
— Как бессмертие может привести к гибели?
— Э-э-э, дружище, да вы ничего не знаете! Но меня не проведешь! Я на такие дешевые приемчики не поддаюсь! — О чем вы?
— Чего вы добиваетесь? Зачем меня расспрашиваете?
