— Прости, Клод, я сейчас занят. — Рошаль повесил трубку на рычаг. — Что еще за оборванец?
— По виду — клошар. Сказал, что его зовут Гаспар Шену, и вы его знаете.
— Шену? Да, знаю. Пусть входит.
Бродяга бочком просочился в кабинет окружного комиссара.
— Мсье Рошаль! Как видите, я не забываю доброту. Хоть жизнь и наказывает меня за слабость и прегрешения, но я все же…
— К делу, Гаспар. Что ты хотел сообщить?
— Я видел автомобиль.
— Тот самый? Где?
— Ну да, тот самый, большой такой. Из него вышла дама, вся такая… в мехах, аромат — на лье в округе… И шофер — негр! Огромный!
— Говори толком! Где ты видел этот автомобиль?
— Неподалеку от Дворца правосудия. Остановился, негр вылез, дверцу открыл… Негр такой черный, весь в белом, автомобиль белый…
— Постой, ты же говорил, что автомобиль был темный!
— Ну да! А этот — белый! Но такой же.
— Что ж ты мне голову морочишь! — возмутился Рошаль. — Негр, дама в мехах… Ты разобрался, какая марка авто?
— Да почем мне знать? У него вроде спереди такой ангел. С колесом в руках.
— «Изотта-фраскини», — отметил комиссар. — Что еще?
— Ничего… Думал, вдруг вам это пригодится. Опять же, может, мне за это награда какая причитается…
— Ступай. — Рошаль вытащил из кармана франк. — На, держи. Вспомнишь что-нибудь существенное — жду с докладом. А нет…
— Все, понял-понял. Две недели за препятствование работе полиции.
— Вот именно, — делая грозное лицо, подтвердил Рошаль. — А «изотта-фраскини» — это уже зацепка. Машина для состоятельных людей, немногим по карману. И во Франции их всего пару сотен, темных — и того менее. Надо проверить в дорожной полиции, на ком записаны подобные авто, не было ли зарегистрировано угонов. Такая зацепка не один франк стоит.
Комиссар нажал кнопку вызова. Дежурный инспектор возник на пороге, ожидая распоряжений.
— Бетиньи, съездишь в дорожную полицию, наведешь там справки. Да, и еще, — перебивая сам себя, продолжил Рошаль: — Ты перезванивал в Сент-Этьен? Есть ли новости о мсье Згурском?
— Все сделал, как вы велели, шеф. Згурский вернулся в Сент-Этьен вчера около девяти вечера и сегодня утром отбыл в Париж.
— Вот даже как? Поистине, неугомонный. Дня не передохнул. Что-нибудь известно о его планах?
— Его секретарь не был уполномочен говорить на подобные темы.
— Не был у-пол-но-мо-о-чен, — нараспев передразнил Рошаль, — такое ощущение, что я звоню в Ставку русского императора! Здесь все же Французская республика! Здесь есть полиция, есть законы!..
Телефон вновь звонко напомнил о себе.
— Здесь Рошаль, — раздраженно бросил в трубку окружной комиссар.
— У аппарата Згурский. Вы хотели меня видеть?
— Да, генерал, — сам не понимая, отчего запнувшись, ответил Анри-Жермен.
— Это касается дела Рафаилова?
— Именно так.
— Вы меня подозреваете?
— Нет, — покривил душой сыщик, — но вы проходите по делу свидетелем, как один из последних, кто видел Рафаилова до его исчезновения.
— Понятно. Комиссар, у меня мало времени и много дел. Сейчас я собираюсь обедать. Если удобно, могу заехать за вами, и отправимся в выбранное вами место. Надеюсь, с пристойной кухней, чтобы там решить все интересующие Сюрте вопросы. Устроит такой вариант?
— Да, вполне.
— Тогда через пятнадцать минут я буду возле Сюрте Женераль.
— Через пятнадцать минут, или минут через пятнадцать?
— Через пятнадцать минут. Спускайтесь к выходу, мой автомобиль — «изотта-фраскини» цвета «русский медведь» — не перепутаете.
Профессор Дехтерев поглядел на закипающий чайник и невольно отметил собственное сходство с этим немудреным агрегатом: радостные эмоции настолько переполняли его, что казалось, не сними он при входе канотье, оно бы запрыгало на голове, словно крышка.
— Подумать только, — в который раз за последний час всплескивал руками он, — просто чудо какое-то!
Профессору хотелось сказать что-нибудь совсем другое — более значимое, настоящее. Однако слова будто разбежались от наплыва чувств. Он глядел на сидевшую рядом Татьяну Михайловну, очарованный ее мягкой улыбкой — чуть печальной, но оттого еще более обворожительной.
— Как же так? Я уж, признаться, и не надеялся.
Попав в уютную профессорскую квартиру, заставленную стеллажами книг и милыми безделушками, Згурская медленно оттаивала душой. Перед ее глазами вновь, но как-то уже издали, всплывали сцены ночного ареста, дни, проведенные в бандитском схроне, путешествие в Москву по уши в песке. Всё это ей сейчас казалось невероятным приключением. С безысходной ясностью Татьяна Михайловна понимала, что милейший профессор и есть причина ее несчастий, но не решалась сказать ему об этом.
— Вы как чай желаете — с сахаром? А то вот есть еще замечательная бухарская халва! Только утром сегодня в Моссельпроме купил целый фунт! Как чувствовал! Нет, ну как замечательно! Я-то думал — вы уже где-нибудь в Париже!
— Признаться, я тоже была удивлена, увидев вас здесь.
