— Да, Татьяна Михайловна, это случай. Его величество Случай! Единственный всемогущий монарх в нашей республиканской стране. Но я не жалею, может быть, даже к лучшему, что остался здесь, а не уехал за сто верст киселя хлебать. Эта революция — настоящее обновление! Слом всего старого, отжившего! Если есть в мире достойное место для воплощения новаторских, революционных идей, то это именно Советская Россия! Я утверждаю, что никакая иная страна сейчас на такое не способна! Ни чопорная, надутая Европа, ни Америка со своим вечным подсчетом барышей. Да-да, именно Советская Россия! Здесь все теперь будет по-другому. Вот посудите сами: мой дед был дегтярь — обычный дегтярь. Его сын, мой отец — в юности работал на лесопилке, выучился грамоте и смог подняться до писаря в волостной управе. Не ахти какое место, но мне образование он дал. Братьям-сестрам моим — тоже. И все они стали достойными людьми. А теперь — вы только подумайте, Татьяна Михайловна, — целое государство печется о том, чтобы образовать свой народ, вытащить из грязи и свинства! Теперь у нас повсеместно будет не три класса церковно-приходской школы, а добротное среднее и высшее образование!
— Но помилуйте, Василий Матвеевич, ведь профессором вы стали не при советской власти!
— Да. И что с того? Я был одним из многих, кто занимался академической наукой, читал лекции и в общем-то понимал, что мои изыскания, кроме меня самого и немногих моих коллег, мало кого интересуют. Ну что такое в самом деле проблемы мозга, когда сознание человека — предмет темный и всецело подчиненный божьей воле? Тема, доложу вам, крамольная. Вы бы знали, чего я наслушался, пока мы в прежние времена пытались раздобыть средства в казне на свои исследования. А какую ижицу Святейший Синод выписал! Так я уж было вспомнил и Средние века, и Джордано Бруно на костре.
А новая власть одним махом упразднила все это мракобесие. Не государь-император, а господа большевики поняли значимость моих исследований, их своевременность! Еще бы! Ведь они ставят во главу угла именно человека — простого истинного человека, а не какую-то абстрактную выдумку. Так что, как хотите, Татьяна Михайловна, а только я очень рад, что судьбе было угодно оставить меня на родине! Девятый вал и кровавая буря, слава богу, миновали. Что говорить, ужасно вспомнить о тех днях. Но, должно быть, таковы неотъемлемые реалии любой революции. А далее, как говорили древние латиняне: «Post nubila sol»![24] Но что ж это я, старый дурак, все о себе, да о себе! Вы-то как жили это время?
— До Крыма, как можно догадаться, мы с Оленькой не доехали. Работала в госпитале медсестрой, потом — до недавнего времени — учительницей в небольшом городке.
— Что ж, теперь вот решили вернуться в первопрестольную?
— Да уж, решила, — грустно усмехнулась женщина. — Василий Матвеевич, думаю, вам следует знать… — она замялась, — дело в том, что я в бегах.
— В бегах? То есть как это?
— Меня разыскивает ОГПУ.
— Татьяна Михайловна, голубушка, — расплылся в улыбке Дехтерев, — я ведь уже вам сказал — это по моей, понимаете, по моей личной просьбе они вас ищут.
— Быть может, и так. Хотя и представляется странным. Люди, пришедшие ночью с ордером на арест, ни словом не обмолвились, что меня разыскивает многоуважаемый профессор Дехтерев. Уж не знаю, зачем вам понадобилась моя скромная особа. Но только это был форменный арест: меня оглушили, дочку связали, в доме устроили обыск.
— Ужасно! — Дехтерев, наливавший кипяток в стакан в серебряном подстаканнике, едва не выронил чайник. — Но поверьте, Татьяна Михайловна, могу поклясться вам чем угодно — я вовсе не желал такого исхода!
— Ну что вы! Верю. Однако новая власть не в силах отрешиться от своих прежних методов. Те же люди, та же вражда.
— Не скажите! С некоторыми из них я хорошо знаком! Вот, к примеру, Дзержинский — милейший, образованнейший человек, очень интересуется психологией. Ему такая работа поручена, что Геракл и его пресловутые Авгиевы конюшни — так, ерунда. Все равно что крошки со стола смахнуть. А он беспризорных с улиц убирает, преступность — до недавних пор просто ужасающую — к ногтю прижал, железные дороги поднимает. И каждое порученное ему дело Феликс Эдмундович исполняет стойко и с величайшей тщательностью — куда уж прежним министрам! Я уверен, что с вами, Татьяна Михайловна, вышла какая-то путаница. Надо будет сходить на Лубянку — у меня там есть личный пропуск, — рассказать Дзержинскому, в чем суть проблемы, и все устроится!
— Василий Матвевич, не надо ходить на Лубянку, — взмолилась Згурская.
— Отчего?
— Той ночью, когда меня арестовывали, погибли люди. Сотрудники ГПУ.
— Вы их… — задыхаясь от волнения, шепотом спросил Дехтерев, — убили?
— Нет-нет. — Женщина вскинула руки, точно защищаясь от подозрения. — Один человек — он помог нам с Ольгой спастись…
— Белогвардеец? — прошептал Василий Матвеевич.
