– Блогодарим покорно… – сказал Иван Иваныч. – Только уж, если дозволите, я с чаем… А дела наши, можно сказать, совсем хны. Раз торговлю зарезали, так на что же нам надеяться? На щепетильной перепродаже много не напрыгаешь, Александр Сергеич… Мы зависим от купцов, а купечество стеснено гильдиями и затруднено в путях доставки. К тому же в 1812-м многие фортуны купеческие одни погибли, а другие расстроились: дела с казною разорили многих. Злостные банкруты умножились, доверие упало, – раньше-то милиенныя дела на слово делали, а теперь и с документами так никто не верит. А многие купцы на иностранцев жалуются, в особенности на англичан, которые, вопреки закону, по селам своих агентов имеют и скупают сырье из первых рук, и тем лишают нашего брата промысла, а государство – обращения капиталов. Нет, хвалиться делами не приходится…
Но Иван Иваныч был все же доволен, что он так, на виду у всех, рассуждение с самим господином Пушкиным об делах имеет… Поговорили, посмеялись немножко, и Пушкин, кивнув ему головой, снова направился в самую гущу толпы, которая теснилась вокруг торговых…
Помещики встречали и провожали его удивленными и даже оскорбленными взглядами: вечно позирует!.. Они не любили его и считали гордецом: кроме Тригорского, он не бывал ни у кого. И побаивались не только его острого языка, но и вообще его задорного характера.
У главных ворот монастыря – на них старинной, уже потускнувшей вязью стояло: «Богородице, дверь небесная, отверзи нам двери милости Твоея» – в пыли, на самом припеке, сидели оборванные слепцы и, тупо уставив в сверкающий день свои страшные бельмы, тянули что-то гнусавыми, скрипучими, равнодушными голосами. За гомоном базара слов их разобрать было невозможно. Перед ними в пыли стояла небольшая расписная деревянная чашка, и крестьяне кидали в нее «с молитовкой» трудовые медяки. Пушкин постоял, послушал и вдруг сел рядом со слепыми у старинной стены, ножки калачиком: может быть, для «Бориса Годунова» что услышит… Пахло потом, навозом, сермягой, дегтем, лошадьми, нагретым ветром… Толпа с удивлением пялила на Пушкина глаза.
– Да чей это? – испуганно спрашивали одна у другой пестрые бабы. – Ты гляди, гляди, Аксиньюшка: когти-то у его какие!.. Ровно вот у нечистого, глазыньки лопни!.. Должно, не нашей веры какой…
– Да это михайловский барин, из Зуева… – вмешался пожилой и рябой дворовый, с серьгой в ухе. – Сочинитель…
– И то он… – подтвердила беременная баба в ярко-желтом, как одуванчик, платке. – Ох, негоже про него, бабыньки, бают!.. С нечистым, бают, знается… И в книжку-то, бают, все когтем пишет…
– Non, il est impayable!..[26] – решительно пробормотала толстая разомлевшая помещица в шляпе с лиловым бантом. – И смотри, смотри, Серж: он подтягивает слепым «Лазаря»… Non, je te dis qu’il finira mal![27]
Но толкотня, шум, жара и вонь стада человеческого скоро надоели Пушкину. Он хотел было зайти к своему приятелю, о. Ионе, закусить и попить чайку, но сообразил, что сегодня у того полно гостей, и решил идти лучше домой. Купив от скуки ненужный ему собачий ошейник, – он понравился ему своими яркими модными бляшками, – он лениво пошел к спуску. Им стало овладевать то состояние лени и бессилия, которое он так ненавидел, когда бледнеет весь мир, все кажется ненужным и противным. Вяло он спускался с лесистой монастырской горы в зеленый дол. И, погруженный в себя, он не заметил, как какой-то встречный мужик при виде его торопливо свернул в густой орешник. Пушкин вдруг остановился и, подбросив и поймав свою тяжелую палку, вслух прочел:
Он удовлетворенно тряхнул головою. И, подбодрившись, веселее зашагал к дому. Крупный русак стреканул чрез торную тропку. «Ах, проклятый!.. – пустил ему вслед суеверный Пушкин. – Носит же вот тебя черт!..» А из густой чащи орешника на него хмуро смотрел невидимый мужик. Это был Мирон, дядя Дуни: от господ подальше, всегда вернее, – это было общим правилом всего народа православного.
Пушкин подходил уже к воротам своей усадьбы, с удовольствием предвкушая, как вот сейчас он напьется ледяного, прямо с погреба, квасу, как вдруг заметил, что от Вороноча по дороге пылит к Михайловскому верховой. Он вгляделся: то был Алеша Вульф. И Алеша узнал его по шляпе и помахал ему издали рукой. Пушкин, поджидая его, остановился. Алеша соскочил с лошади – это был стройный белокурый студент с розовым лицом, из всех сил старавшийся казаться совсем мужчиной, – и ахнул над костюмом Пушкина. Петр принял у него коня, и оба приятеля под руку вошли в прохладный дом.
– А я, друже, все прилаживаюсь, как бы дать стрекача… – сказал Пушкин. – Я не могу отказать себе в удовольствии надуть Белого – так он звал иногда царя – и всех аггелов его…
