Грибы не занимали его. Он решил, что сегодня он скажет ей «все». Но вокруг шумела молодежь. Алеша страстно любил ходить по грибы, но он считал это занятие недостойным серьезного человека, который собирается поступить в гвардию, и потому он небрежничал и снисходительно улыбался на одушевление девиц, которые несколько кокетничали своими лесными восторгами. Но когда ему вдруг метнулась в глаза пара крепких, осанистых темноголовых боровиков, важно усевшихся между узловатыми корнями старой сосны, он бросился к ним и, присев, стал осторожно, с восторгом, выдирать их из мокрой, пахучей земли…
– Тише… Ну, куда вы, как козы, бросились?! – строго прикрикнул он на девиц. – Передавите еще все… Они всегда растут семьями…
Не кончив фразы, он бросился в сторону, раздавил сам пару молоденьких светлых белых и присел около крупного, уже распушившего шапку зонтом боровика.
– Каков? – совсем забыв о солидности, воскликнул он. – Настоящий Бова-королевич!..
– А-у-у-у!.. – крикнула вдруг красавица Алина. – Зиночка, где же ты?
– Здесь, здесь я… – отозвалась та из-за густого малинника. – Александр Сергеевич, а-у-у-у!..
Ответа не было. Вдали, среди золотых стволов сосен, играя в светотени, мелькали, то темнея, то вспыхивая, стройные фигуры Анны Петровны и Пушкина, который, потупившись, шел рядом с ней…
– Не до тебя теперь твоему Александру Сергеевичу… – усмехнулась Алина.
Аня, закусив губу, потупилась: ей было больно…
– Анюта, a-y-y-y!.. – крикнула Прасковья Александровна племяннице.
За ней следом шла босоногая Катька с аккуратненькой корзиночкой в руках. Прасковья Александровна концом зонтика указывала ей грибы: Катька отнюдь не смела первая замечать их и, так сказать, подсказывать хозяйке. Прасковье Александровне казалось, что ее гостья повела игру с поэтом слишком уж откровенно.
– Анюта, а-а-а-у-у-у!.. – настойчивее крикнула она.
Анна Петровна сразу опомнилась.
– А-у-у-у-у!.. – пропела она. – Идем…
И она повернула к молодежи, красивой пестрой цепью наступавшей в глубь леса. Пушкин завял. Зина заспорила с матерью.
– Да почему же не брать лисичек?.. Вот странно!.. Вы сами любите их в соусе…
– Конечно… – отвечала мать. – Вот сойдут белые, тогда будем брать и лисички, а теперь, когда… Катька, что же ты рот-то разинула, мать моя? Сорви вон тот подберезовик… А ноги-то я все-таки, красавицы, промочила… Пожалуй, еще насморк все схватим. Это все ты, егоза!.. – с притворной строгостью обратилась она к Зине. – Надо было выждать, пока хоть немного обсохнет…
Но в лесу было так хорошо. Местами блудными косыми полосами прорезывали его душистый полумрак солнечные лучи. И бриллиантами сверкали последние капли дождя, срывавшиеся с ветвей на блаженно размокшую и парившую землю… Алеша под шумок отбился: за темным оврагом было его любимое местечко.
– А вот рыжиков еще нет… – сказала Анна Николаевна, чтобы скрыть грусть, которая захватывала ее. – Разве после дождя пойдут…
– Нет, есть… – отозвалась мать. – Катька нашла три, да никуда не годны, совсем трухлявые… Какие теперь рыжики – вот после третьего Спаса…
Пушкин, ничего не видя, раздавил несколько молодых маслят.
– А еще помещик!.. – сразу взяла его в переплет Зина. – А маслят не видит… Где вы? На Парнасе?..
– А вы едали когда-нибудь похлебку из гречневой крупы с маслятами? – улыбнулся он ей. – Объедение!.. Когда няня наладит мне ее, я пришлю за вами верхового… А посмотрите, как красивы эти красненькие сыроежки на солнце…
– А почему их так странно зовут? – спросила Анна Петровна, так только, чтобы показать еще и еще раз теплую музыкальность своего прелестного голоса.
– Потому, что в народе многие едят их сырыми…
– Да не может быть?! Бррр!..
– Почему же бррр?.. Едим же мы устриц… Посолят и едят, и говорят, очень вкусно…
– Ну, вкусно ли, этого я не знаю, – сказала Прасковья Александровна, – а вот моя Катька большая до них охотница… Ну-ка, Катька, покажи, как ты их ешь…
Катька застыдилась было, но справилась и взялась за красноголовые нежные, рассыпчатые грибки, которые от дождя блестели, как лакированные. Все засмеялись, и Катьке стало стыдно… А Пушкин злился: ему так хотелось быть со своей красавицей наедине. Она видела это и, играя им, нарочно держалась в стайке девушек.
– Ух, какой красавец!.. – вдруг восторженно рванулась вперед Зиночка. – Смотрите-ка!..
И она высоко подняла свою находку – осанистый темноголовый белый с бледно-желтым подбоем.
– Что? – погордилась она перед Пушкиным. – А вам бы только маслят давить… А кстати: знаете вы, как по-нашему, по-псковски, грибы?
– Пожалуйста!.. Сколько угодно!.. – в тон ей, задирая, отвечал поэт. – Грибы по-псковски, сударыня, блицы, а клюква – журавина, а стрекава – крапива… Пожалуйста, пожалуйста!..
– А что такое гульба?
– Картофель. Вероятно, от малоросейского бульба…
– А что такое… ну, упакать?..
– Упакать? Не знаю… Что такое? – заинтересовался он.
– Ага!.. – и она завертелась в восторге волчком. – Упакать, о, поэт, на нашем чудном псковском языке значит уладить… Пчиххх!.. – дурачась, громко чихнула Зиночка.
