Были люди, которые видели правду и осмеливались говорить о ней. «Вместо чаемого благоденствия – говорил, например, Барклай, – поселенцы подпадают отягощению в несколько раз большему и несноснейшему, чем самый беднейший помещичий крестьянин… Нельзя ожидать ни успокоения воинов, ни улучшения их состояния, а в противоположность должно опасаться упадка военного духа в солдатах и жалобного ропота от коренных жителей». Но и смелые голоса эти, и «жалобный ропот» коренных жителей тонули в хоре восторженных хвалителей. Даже Сперанский, отведав ссылки, восторгался теперь «чудесными» поселениями. Аракчеев же не очень и тревожился о бедности военных поселян. «Нет ничего опаснее богатого мужика, – говаривал он. – Он тотчас возмечтает о свободе и не захочет быть поселянином…» Но при виде того, что делалось на каторжных работах этих, у многих рождалась даже мысль о цареубийстве: «Как может государь допускать все это?» Но ни Александр, ни Аракчеев не обращали на это «петербургское праздноглаголание» никакого внимания: люди не понимают тяжести того, что было до этого…
На околице поселения, где под фонарем стояла пегая будка часового, уже собрались для встречи Аракчеева все начальствующие лица поселения, затянутые в мундиры, в блестящих ботфортах. Тут же протянулся, как по линейке, почетный караул. И как только подлетела четверня Аракчеева, почетный караул брязгнул ружьями, все вытянулось и замерло. Он принял от батальонного командира рапорт, прошел, косясь на солдат, по фронту и остался доволен: они не дышали. Это был идеал.
– А теперь покажи нам твои постройки… – обратился он к Батенькову. – Ты, граф, все это видал уж, – обратился он к Милорадовичу, – так, может…
– Но я почту за щастие, ваше сиятельство… – изогнулся тот. – Я не устаю любоваться вашим детищем… Еще несколько лет, и Россию узнать будет нельзя: у нас будет всегда готовая громадная армия, которая даст нам возможность держать Европу в повиновении, и богатый народ… Говорят, ваше сиятельство, что капитал военных поселений уже достигает двадцати миллионов?
– Нет, государь мой, уже превысил тридцать два… – отвечал самодовольно Аракчеев. – Мы уже субсидируем военное министерство…
– О!.. – поразился Милорадович, очень хорошо знавший это и раньше. – Какая гениальная мысль!.. Имя государя императора будут благословлять века…
Аракчеев только глаза почтительно прикрыл…
– В таком случае приступим к обзору… – сказал он. – Ну, веди нас, полковник…
И все пошли специально для начальства устроенным тротуаром. Рядом с ним бежал другой, для поселян. Вдоль тротуара тянулись, все в осеннем золоте, березки, посаженные с изумительной аккуратностью в линию… Встречные поселяне блистательно отдавали честь. Люди военного возраста были одеты в солдатские мундиры, а старше сорока пяти лет в кафтаны крестьянского покроя, но с погонами, в серые штаны и в фуражки с козырьками. Все были стрижены и бриты. Бороды полагались только с пятидесяти лет. Много раскольников, не желая снимать бород, – ибо бритых святых не бывало – покончили с собой, другие с семьями ушли «во мхи», то есть в лесные болота, и там погибли голодной смертью. Даже карапузы, тоже одетые по-военному, молодцевато отдавали честь. Граф милостиво отвечал на приветствия.
– А ну, взойдемте-ка вот в этот дом… – вдруг сказал он, уверенный, что такие внезапные ревизии самая важная вещь. – Здравствуй, красавица!.. – милостиво ответил он рябой девке в новых лаптях на ее поясной поклон. – А ну-ка, покажи нам, как вы живете…
Замирая от ужаса, девка бросилась вперед и широко распахнула дверь. Горница была чиста, как стеклышко. В углу стояли иконы с засохшей вербой, справа от них был портрет государя и государыни, а слева – Аракчеева. В простенке пестрел вид Святогорского монастыря, принесенный с богомолья. В левом углу пряла худая старуха в повойнике. И она отвесила молчаливый поклон сиятельным гостям.
– Ну, как живешь, бабушка?.. – щеголяя умением обращаться с народом, спросил Аракчеев.
– Слава Богу, кормилец, батюшка, ваше сиятельство… – зашелестела старуха беззубым ртом, подымая на графа свои потухшие глаза. – Живем твоей милостью… Дай тебе, Господи, доброго здоровья на многие лета…
– Да верно ли, что ты довольна, старая?
– Да как же, родимый, батюшка, ваше сиятельство, не быть довольной? Ведь все глазыньки выплакала я, как сына-то в солдаты угнали. А теперь он дома и мнучки все круг меня… Только и спокой я узнала, как свел ты нас всех вместе. Слов нет, иной раз и тяжеленько… – вздохнула она и вдруг увидала бешеные глаза батальонного, устремленные на нее. – Ну, что ж ты будешь делать?.. – сбилась она со страху. – Господь терпел и нам велел… Спасибо, кормилец…
И она снова низко поклонилась Аракчееву.
– А ну, покажи-ка нам, что у тебя в печи есть… – сказал Аракчеев, но только было рябая девка открыла заслонку, как вдруг за окном послышался поскок лошади, тревожные голоса и какая-то суета.
Все насторожились.
– А ну-ка, узнай, что там такое… – приказал Аракчеев батальонному.
