Но по лестнице уже зазвенели шпоры адъютанта. В дверях вдруг показалось его бледное лицо. Аракчеев встревожился.
– В чем дело? – сурово спросил он.
– Пакет от Его Величества…
Аракчеев хмуро принял пакет от адъютанта и, отойдя к окну, тотчас же сломал большую печать, развернул бумагу и, хмуря брови, стал читать. Лицо его омрачилось еще более. Он значительно пожевал губами.
– На сей раз нам осмотр твоих построек придется оставить… – сказал он Батенькову. – Прикажи подавать сейчас же лошадей, – сказал он адъютанту. – Прощай, бабушка, помолись за меня…
И он пошел тяжелыми шагами из избы. Все понимали, что им получены какие-то чрезвычайно важные известия, но все знали, что старик будет молчать, пока сам сперва не переварит полученных новостей.
– Ты со мной сядь, граф… – сказал он, подходя к коляске. – А ты поезжай с адъютантом, – прибавил он Батенькову. – Мне с графом переговорить надо… Садись, граф. Нам надо поторапливаться…
Сопровождаемый поклонами, поезд понесся к Петербургу. Аракчеев долго молчал и вздыхал. Потом поднял на Милорадовича тяжелые глаза и проговорил:
– Его величество позанемог что-то, ваше сиятельство… Но ты пока об этом не очень распространяйся…
– Понимаю, ваше сиятельство…
Но по Петербургу, когда они приехали, уже прошла волна тревоги: о болезни Александра там знали. И не успел Аракчеев, отдохнув с пути, собраться к своей сударушке, госпоже Пукановой, как вдруг из Грузина прилетела страшная весть: Настасью зарезали дворовые. Аракчеев бросил все и помчался в Грузино…
В Грузине все оцепенело в ужасе, но в то же время была в сердцах и великая радость… беспрестанно проносились фельдъегеря, приезжали и уезжали коляски и кареты, а у гроба новопреставленной рабы Божией Анастасии шли беспрерывные панихиды.
Когда Аракчеев уехал, Настасья взялась опять за Пашонку: она жгла ей лицо щипцами для завивки волос и в бешенстве, желая изуродовать ее, рвала ей мясо кусками. Пашонка вырвалась и с воплем бросилась на кухню к брату Васютке, который служил поваренком. Увидав окровавленную, обезумевшую от боли и ужаса сестру, тот схватил кухонный нож, ворвался к Настасье и зарезал ее на месте. Схватили и его, и отца Пашонки, который еще лежал после палок, и конторщика Гришу, жениха Пашонки. Сейчас же прилетел помощник Аракчеева, свирепый граф Клейнмихель, и взял в свои руки все следствие. Эдикул был набит до отказа. Хватали направо и налево и запирали всех «неблагонадежных».
Сам Аракчеев быль незрим: он безвыходно сидел у себя и то гнал один пакет за другим на имя государя, а то приказывал не передавать ему никаких бумаг, даже от государя. И без конца широкими шагами мерил он свой огромный кабинет из угла в угол. Обезьянье лицо его похудело, обвисло, и страшны были свинцом налитые глаза. В этом убийстве он видел не только потерю близкой женщины, но и глухой раскат отдаленной грозы, дыхание той вражьей силы, которую он в последнее время остро чувствовал везде…
– Ваше сиятельство, владыка, архимандрит Фотий, сейчас будет… – почтительно доложил ему упитанный и представительный дворецкий.
– Что? – тупо взглянул на него Аракчеев и, наконец, сообразил: – Сейчас выйду….
И он, обойдя зал, где пышно стоял гроб Настасьи, коридором прошел в вестибюль. Прислуга – вся в трауре – бросилась было подать ему шинель и фуражку, но он только слегка нахмурил свои густые брови – и все замерло. Он медленно вышел на крыльцо и сразу услыхал бешеный звон колокольчиков, бубенцов и глухарей. Четверик серых – подарок графини Орловой-Чесменской – подлетел к подъезду, прислуга засуетилась вокруг кареты, и из нее показался знаменитый архипастырь.
Это был высокий, сухощавый монах с белокурой, с проседью, бородой и грубоватым лицом человека из простонародья. У Фотия была особенность: он всегда на всех глядел исподлобья, недоверчиво, почти враждебно.
– Благослови, владыка… – согнулся Аракчеев.
Фотий старательно благословил своего друга, расцеловался с ним накрест и, сокрушенно помавая черным клобуком, проговорил:
– Какое несчастье!.. Не дремлют враги наши, и дерзновение их воистину не знает уже пределов… Ну, веди меня к покойнице…
Через несколько минут у пышного гроба началась торжественная панихида…
