– …Век военной славы кончился с Наполеоном, – уверенно гремел он. – Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства. И неужели русские, ознаменовавшие себя столь блистательными подвигами в войне истинно отечественной, русские, исторгшие Европу из-под ига Наполеона, не свергнут собственного ярма и не отличат себя благородной ревностью, когда дело пойдет о спасении отечества, счастливое преобразование которого зависит от любви нашей к свободе? Взгляните на народ, как он угнетен!.. Торговля упала, промышленности почти нет, бедность до того доходит, что нечем платить не только подати, но даже недоимки… – Он не совсем ясно различал разницу между податями и недоимками и потому сказал так, вместо того, чтобы сказать: нечем платить не только недоимки, но даже и подати. – Войско все ропщет. При сем обстоятельстве не трудно было прийти нашему обществу в состояние грозное и могущественное: почти все люди с просвещением или к оному принадлежат, или цель его одобряют. Многие из тех, коих правительство считает вернейшими оплотами самовластия, сего источника всех зол, уже давно нам ревностно содействуют. Самая осторожность ныне заставляет вступить в общество, – значительно подчеркнул он, чрезвычайно довольный этим дипломатическим ходом, который он сам придумал, – ибо все люди, благородно мыслящие, ненавистны правительству: они подозреваемы и находятся в беспрестанной опасности. Общество по своей многочисленности и могуществу – вернейшее для них убежище… Скоро оно восприемлет свои действия, освободит Россию, и может быть, и целую Европу. Порывы всех народов удерживает русская армия. Коль скоро провозгласит она свободу, все народы восторжествуют, великое дело совершится, и нас провозгласят героями века!..
Все вокруг восторженно заревело. Бестужев, взяв образ, висевший у него на груди, с жаром поцеловал его и поклялся умереть за свободу. Икона переходила среди восторженных кликов из рук в руки, и все жарко клялись «отомстить тому, кто есть причина тиранства, слез и притеснений для соотечественников».
– Да здравствует конституция!.. – гремели восторженные клики. – Да здравствует республика!.. Да здравствует народ!.. Да погибнет дворянство вместе с царским саном!.. – И все начали обниматься…
– Но, господа… что я говорю: братья!.. – кричал, пламенея, Бестужев. – Но не следует думать, что только славная смерть у нас впереди – нет, в случае победы над ненавистным самовластием нас ждут и небывалые почести и достоинства…
Все взорвалось в общем вопле негодования:
– Как почести?! Какие достоинства! – исступленно лезли на него заговорщики. – Сражаться до последней капли крови – вот единственная наша награда!..
Небольшое Общество Соединенных Славян, тоже на юге, носилось с грандиозной идеей великой демократической Славии, от берегов Адриатики до Тихого океана, с четырьмя славянскими портами на свободных морях…
И огневые войны с юга шли незримо на север, и там люди начинали пьянеть все больше и больше…
В Петербург приехал с Кавказа раненный в боях с горцами Якубович, человек с очень решительным лицом, огромными висячими усами и наглыми глазами. Раз зашел он к уже известному своими стихами – они были весьма посредственны, но очень революционны и поэтому делали шум – поэту К.Ф. Рылееву. Там были князь Оболенский и А. Бестужев. Потом подошел поэт, князь Одоевский, с тишайшей и мягкой душой. Зашел разговор на любимую тему: о революции.
– Господа, я не люблю никаких тайных обществ, – своим решительным басом сказал Якубович. – По-моему, один решительный человек полезнее всех карбонариев и масонов. Я знаю, с кем я говорю, и потому буду откровенен. Я жестоко оскорблен царем… Вот пилюля, которую я восемь лет ношу у сердца…
И он вытащил из кармана полуистлевший приказ царя о переводе его – за участие в дуэли – из гвардии на Кавказ. И, эффектным жестом сорвав с раненой головы повязку, так, что показалась кровь, он с нарастающим жаром продолжал:
– Эту рану можно было бы залечить и на Кавказе, но я обрадовался случаю хотя бы с гнилым черепом добраться до моего оскорбителя… Теперь ему не ускользнуть от меня… Тогда пользуйтесь случаем, созывайте ваш великий собор и дурачьтесь сколько хотите…
Сверкающие глаза, кровавая рана, решительный тон потрясли всех и – напугали: разговаривать о мести тирану – одно, а немедленно выступать в роли режицидов – другое.
– Нет, милый друг, этого делать не следует… – заговорил Рылеев. – Такой поступок может обесславить вас. С вашими дарованиями и вашим именем вы легко можете другим способом быть полезным для отечества…
