Лука поднёс к лицу Бусыги здоровенный, обтянутый сафьяновой рукавицей кулак.
– Али не слыхал ты, о чём тебе князь говорил?! – грозно спросил он. – А ну, живо пошли ко вдовице!
Бусыга только тяжко вздохнул. Мечтал он, раз представился такой случай, весело провести в Киеве седмицу-другую, да, видно, этот Лука решил в точности и сразу исполнить княжеское повеление.
– А с чего взял ты, что старуха она? – осведомился Лука у товарища.
– Да откель мне ведать. Думаю, однако ж, не первой молодости жёнка.
– А я вот слыхал, вельми красна сия княгиня.
– Да брось ты! Все они, как послухать, красавицы. А ты вот погляди получше на их иной раз. Что Гертруда, что Лута Святополкова, что наша киевская княгиня Анна – ить безобразны, уродливы! Да и Гида у Мономаха – ну, на лицо баска, да тоща. Неведомо, груди есть ли у ей вовсе! Не то что девки из корчмы – все кровь с молоком!
– Вот побью я тя, Бусыга, когда-нибудь за словеса такие! – пообещал ему Лука. – По мне, дак все они жёнки как жёнки! Неча хулу на них возводить! Али, думашь, слеп я, не видал их николи?
Он пожал своими широкими богатырскими плечами. Бусыга, махнув рукой, умолк.
Привязав скакунов к коновязи, отроки решительно постучали в ворота окружённого чугунной оградой дома.
…Роксана давно хотела принять постриг, но, когда явилась она к дочери Всеволода Янке, облачённая в чёрную рясу с куколем девица молвила ей так:
– Разумею желанье твоё, княгинюшка, да токмо рано ты ко мне пришла. Вот должна я в Константинополь плыть. Побываю в тамошних обителях, уставы монашеские почитаю. Да и средства немалые надобны, чтоб монастырь устроить. Не в пещерах же нам жить, яко Антоний с Феодосием. Так что подожди, сестрица добрая. Помысли лучше ещё раз, верно ли для себя решила. Иноческая стезя – она же ведь тяжкая. Может, в миру бы ты осталась?
Заронила Янка в душе Роксаны сомнения. Воротилась вдова в свои хоромы, зажила тихо, часы проводила в молитвах, всё вспоминала то Глеба, то Мономаха, то Авраамку. В волости свои отсылала тиунов, проверяла собранные дани, прошлою зимою ездила к дочери Фотинье на север. Юная дочь вышла замуж за сына одного плесковского боярина. Кажется, вышла по любви, хоть и млада совсем девица, едва четырнадцать лет стукнуло. Слава Христу, живут они хорошо. Молила вдовая княгиня Господа, чтоб послал Он дочери земное счастье, раз самой ей выпало сего счастья и радости столь немного.
Со временем возродилось в душе у Роксаны желание принять постриг. Снова надумала она идти к Янке, благо ходили вести, что воротилась княжна из Константинополя и готовится основать в Киеве женскую обитель. И тут вдруг словно снег на голову…
Двое отроков княжеских в долгих кожухах, в шапках набекрень и сафьяновых сапогах доброй работы явились к ней в терем. Словно лихим степным ветром подуло во вдовьем тереме. Они долго стряхивали с одежд снег, затем наскоро сбросили кожухи и, оба оставшись в лёгких полукафтанах, поклонились ей в пояс.
На Бусыгу Роксана почти не обратила внимания. Лука, статный, широкоплечий, настоящий богатырь, будто вмиг заполонил всю палату. Да и не только палату – как-то сразу захватил он и душу вдовы.
– Посланы мы к тебе, княгиня, по велению князя черниговского Владимира Мономаха. Вопрошает наш князь: имеешь ли в ты чём нужду? Ежели что, поможем, – басил Лука.
Несмотря на простые одежды, на вдовье платье чёрное и повой на голове, Роксана была красива, как в юности, и ловила восхищённые взоры дружинников.
Она остановила речь отрока решительным взмахом руки.
– Рада, что он обо мне помнит, – коротко ответила вдова. – Передайте князю Владимиру, что нужды ни в чём я не испытываю. Вот думаю идти в монастырь. К его сестре, Янке.
– В монастырь?! – неприятно удивился, сдвинув чёрные брови, Лука. – Да что тебе тамо, средь инокинь, деять?! Ты вон какая! Да тебя любой князь аль король замуж возьмёт! Токмо кликни!
– Ты бы язычок попридержал за зубами, отроче! – осадила его Роксана, но недовольство её было наигранным, подумалось вдруг: «А ведь он прав! Ну конечно, князьям я, верно, не надобна, да и сама не пойду, но вот если встречу и люб он мне будет…»
Смотрела вдовая княгиня на богатыря-дружинника, и заныло, защемило сердце: «Такой мне надобен. И от ворога обережёт, и храбрый, и добрый, верно! Вон очи-то какие! Нет в них ни нахальства, как у иных отроков княжьих, ни робости, как у Авраамки!»
Пыталась Роксана одёрнуть сама себя, но не смогла. Улыбнулась лукаво, сказала:
– Оставайтесь-ка у меня на денёк-другой. Подождёт князь ваш.
Бусыга вежливо отказался, молвил, что есть у него в городе кое-какие дела, и вскорости улизнул из терема, Лука же решил остаться, тем паче что за окнами уже сгущались сумерки.
Ночью, едва в доме всё стихло, пробрался богатырь-отрок в княгинину опочивальню. Благо двери оказались незаперты.
На столе возле постели горела свеча. Роксана лежала под беличьим одеялом. Она не удивилась его приходу, не испугалась, молвила только шёпотом:
