– Не перебивай, Роксана, прошу тебя! – взмолился Всеволод. – Если уж пришла, выслушай… Не сказал я тебе главного: иной грех тяготит мою душу, не даёт ей покоя и тишины.
Всеволод печально взглянул на изумлённо изогнувшую брови Роксану и едва слышно прошептал:
– Нежатина Нива… Перед глазами моими… Каждый день… Вот и сейчас… Багряная полоса. Изяслав, мой брат… Он стоял на вершине кургана, я подполз сзади и… саблей, под левую лопатку… За это нет мне прощения.
Роксана вскрикнула и испуганно отшатнулась. Полные ужаса прекрасные глаза пронзали Всеволода острыми кинжалами, он ощутил боль в груди и, морщась, заворочался под одеялом.
– А теперь уйди, прошу тебя. Я всё тебе сказал, – жалобно проговорил он. – Оставь меня, я умру, умру сегодня же, сейчас же. Нет больше мне места здесь, на земле.
– Как ты дошёл до такого?! – вырвалось из уст оцепеневшей Роксаны.
Великий князь молчал, нечего было ему ответить на этот простой и страшный вопрос. Вдруг он резко поднялся с постели, отбросил одеяло и медленно, шатаясь, двинулся к стоящей на поставце иконе Спаса.
– Свет, свет вижу. Там, на иконе. Видишь, Роксана? – указал он дрожащим перстом. – Бог… Услыхал молитвы мои, – пробормотал он, неотрывно глядя на лик Спасителя, и без сил рухнул ничком на пол.
Роксана снова вскрикнула, свеча вдруг потухла и выпала у неё из руки.
– Гридни! – громко позвала она, распахнув дверь. – Худо князю!
Она метнулась прочь из опочивальни и, не оборачиваясь, бегом бежала по тёмному переходу. На душе у неё было жутко, страшно, казалось, соприкоснулась она ныне с тёмными силами ада и не человек, а ипостась дьявола корчится сейчас в предсмертных судорогах на полу опочивальни княжеского дворца.
Пришла в себя Роксана только на улице, когда полной грудью вдохнула в себя радостный свежий воздух наступающей весны…
Всеволод умирал. Гридни положили его неподвижное тело на постель, священник соборовал его, затем, как было положено по обычаю, Всеволод принял постриг с именем Андрей, и вечером, с последним лучом заходящего солнца, вежды великого князя сомкнулись навеки.
В разные концы Руси и в иные земли помчались скорые гонцы.
В Великом Новгороде седовласый боярин Яровит с грустью нальёт в чару красного хмельного вина, тяжко вздохнёт, вспомнит былое, обронит скупую слезу. Скажет сам себе:
– Ум был у тебя, князь, воля, твёрдость. Одного ты не понял: не повернуть жизнь вспять, не удержать в прохудившейся старой узде горячего скакуна. Потому и дела твои были малы и не принесли желанного.
В каменном замке в Нитре молодой уродец-горбун тоже выпьет чару вина за упокой княжеской души, тоже скажет вслух:
– Передерутся теперь между собой русские князья. А тебе, Мадьярия, крепнуть и прирастать новыми землями. Только дай, Господи, дай мне корону на голову!
В приморской Тмутаракани радостью заблестят глаза князя Олега, вскочит он на ретивого скакуна и полетит в степь, в станы половцев. Наступил, пробил его час!
В стольном Киеве, в большом доме у Михайловских ворот, пожилая женщина со следами былой красоты на лице, во вдовьей одежде сядет у окна, подперев рукой щёку, сощурит слезящиеся усталые глаза и прошепчет:
– Вот и всё, князь Хольти. Тебя любила когда-то, тебя хотела, ты меня оттолкнул. Принёс мне беды, несчастья, страдания. Будь же ты проклят!
А в утлой келье Печерского монастыря монах Иаков перевернёт последнюю страницу своей летописи и выведет на пергаменте красными чернилами:
«В лето 6601, апреля 13, преставился великий князь киевский Всеволод Ярославич».
И больше ничего. Не было у Иакова слов, не было мыслей. Всё было сказано.
