Владимир долго молчал. Сложное и опасное предстояло ему дело. Вот когда выводил он дружину и пешцев на половцев, было всё ясно и понятно: перед тобой – враг, который пришёл войной на твою землю и которого надо одолеть, опрокинуть, разбить. Когда ходил он на Всеслава, то тоже знал, куда идёт и что надо делать, он чувствовал за спиной поддержку всех воинов, всей Черниговщины, всей Смоленщины. Сейчас было иное – он опять сталкивался с народом, с толпой, с дикой необузданной стихией. И из этой толпы он должен вырвать её вождя. Вырвать, как дерево с корнем, ибо знает он, Владимир Мономах: на его стороне правда и закон. Он ненавидит лихоимцев, рвачей, ненавидит бояр, забирающих у своих закупов последнюю горсть ржи, ненавидит воров-тиунов, сверх меры обирающих людинов, он – за строгий, дедами и пращурами установленный порядок, по которому каждому: князю, боярину, людину, закупу, холопу – определено его место и определены его права. Если же этот порядок рушится, если людин отказывает в повиновении князю, а закуп рубит топором боярские хоромы, то он, князь, призван укрепить и восстановить порушенное. И гораздо сильнее, чем лихоимцев и обнаглевших холопов-тиунов, ненавидел он толпу, способную только на разрушение, толпу, уничтожающую всё на пути своём.
– Иди, сын, – прервал мысли Владимира строгий и словно бы чужой голос великого князя.
Мономах послушно встал, подошёл к двери, неожиданно резко обернулся, посмотрел пристально на морщинистое, нездорового жёлтого цвета отцово лицо.
Словно что-то случилось, произошло между ними с того дня, как сел Всеволод на златой киевский стол. Что-то не объяснимое словами, какая-то искорка отчуждения пробежала, промелькнула предательски и навсегда отворотила сына от отца и отца от сына.
«Иди», – говорил князь Всеволод, и Владимир за скупыми его словами чувствовал холод, равнодушие, безразличие.
Как будто встала между ними глухая мрачная стена, они протягивают друг другу руки и… не могут дотянуться. Впрочем, разве мог знать Владимир, тянет ли к нему руки отец, ведь стена их отчуждения была высока и непроницаема. Одно он понимал: начало своё ведёт эта стена с курганов Нежатиной Нивы, где убит был «неизъяснимо» ударом в спину князь Изяслав, и с Гидиного страшного шёпота в ложнице черниговского дворца.
Отогнав невесёлые думы, Мономах решительно толкнул плечом дверь и перешагнул через порог палаты. Не время было предаваться размышлениям – ждали его неотложные трудные дела.
Снег под яркими лучами солнца вышибал из глаз непрошенные слёзы. Ветви деревьев в садах покрывал серебристый иней. При дыхании изо рта валил густой пар. Да, морозной выдалась нынешняя зима.
Отряд Мономаховой дружины возвращался из стольного в Чернигов. Внизу, под кручей, застыл намертво скованный льдом могучий Днепр.
– Чей то дом на косогоре? Добротный, кирпича красного? – вопросил любопытный Бусыга, когда кони подъехали к Подольским воротам, откуда к берегу Днепра и киевскому посаду шёл крутой Боричев увоз.
– Глебова вдова тут живёт, дочь боярина Воеслава, – отмолвил кто-то из старых дружинников.
Ехавший впереди Владимир слышал разговор ратников и резко натянул поводья могучего вороного.
– Лука! – окликнул он одного из молодых отроков. – Ну-ка, отроче, повороти скакуна! Поезжай ко вдове Глебовой. Проведай, не нуждается ли в чём вдовица. Ежели в чём нужду имеет, мне после скажешь.
– Дак мне что ж, в стольном оставаться? – недоуменно осведомился Лука, могучий густобровый детина, косая сажень в плечах.
– Да, оставайся покуда в Киеве! – велел ему Мономах. – Присмотри за княгиней сей.
Он говорил, а в глазах стояла она, солнцеликая дева, как наяву видел он её лучезарную улыбку, ловил блеск серых с голубинкой глаз, восхищался её небывалой, сказочной красотой. Всё это было в прошлом, раньше всегда навевало горечь и грусть, но сейчас… сейчас он бы желал… нет, не встретиться с ней. Просто хотелось, чтобы всё у Роксаны было ладно, чтобы жила она и радовалась, чтоб забыла, отринула кручину, боль свою. Вышла бы вдругорядь замуж – ведь молода ещё и красива… Ослепительно красива. Он же, князь Владимир, любит свою Гиду и своих чад мал мала меньше. И другой жены, другой женщины видеть рядом с собой он не хочет. Роксана – это прошлое, это молодость его, это юношеская мечта. Минуло, растаяло, угасло…
Мысли князя прервал тот же Бусыга.
– Княже! Дозволь мне вместе с Лукою остаться. Вдвоём ить всяко веселей!
– Добро! Оставайся! Токмо гляди у меня – по жёнкам да по кабакам чтоб не шлялся! – строго сдвинув брови, предупредил молодца Мономах.
Вершники стали спускаться по Боричеву увозу, а Лука с Бусыгою, глянув им вослед, поворотили коней.
Засвистела в ушах вьюга, снег залеплял лица, ещё только что яркое солнце заволокли идущие с заходней стороны серые тучи.
Возле стоящего на самом косогоре кирпичного дома всадники спешились.
– И чё за нужда такая идти нам к сей старухе? – вопросил Бусыга великана Луку. – Может, в корчму сперва? Насытимся вдоволь, вина заморского глотнём, девок гулевых потискаем. Ко вдове же заутре один ты сходишь.
