На длительных стоянках в городах и местечках, как то было в Тлусте-Място, он занимал две комнаты. Одна служила ему кабинетом и спальней, другая – столовой.
Сам он, кроме минеральной воды, ничего не пил, а вино подавалось для свиты и для гостей. Иногда к завтраку или к обеду приглашались командиры бригад и полков, а то и офицеры помоложе из тех, кого Михаил Александрович знал лично и по совместной службе в гвардии по черниговским гусарам, коими он командовал около двух лет в провинциальном глухом Орле, куда был сослан за свой роман с женой ротмистра Вульферта, своего однополчанина по синим кирасирам.
Теперь он был женат на бывшей мадам Вульферт морганатическим браком помимо воли своего брата – Государя и царицы-матери.
Супруге Михаила Высочайше была дана фамилия Брасовой, даже без титула – знак исключительного неблаговоления.
В этом домике под черепичной крышей, одноэтажном, наполовину выходившем во фруктовый сад, жил раньше австрийский чиновник, может быть, судья, может быть, нотариус, может быть, полицейский комиссар. С наступлением русских чиновник эвакуировался в глубь страны, дом опустел и теперь занят великим князем.
Сегодня, кроме адъютантов и дивизионного священника, приглашен к завтраку еще и Юзефович…
Скромные закуски вытянулись на тарелках и блюдах от края до края между приборами: масло, сыр, ветчина, редиска, холодное мясо. Старый придворный лакей, бритый и важный, в серой тужурке с металлическими пуговицами, больше идущий к дворцовым амфиладам, чем к этой низенькой комнате, вместе с другим лакеем, помоложе покрыл весь стол громадным куском кисеи. Так уже было заведено в летнее время: перед тем как садиться, когда кисея из белой превращалась в черную, густо облепленную мухами, – великий князь с одной стороны, а с другой кто-нибудь из адъютантов: ротмистр Абаканович или полковник барон Врангель – быстро и ловко свертывали кисею, и все мухи падали в мягкую прозрачную западню. Лакей уносил жужжащую кисею. Священник, обернувшись к иконе, читал молитву, Михаил Александрович занимал председательское кресло, и все рассаживались вдоль стола.
Так было и на этот раз.
И на этот раз, как всегда, великий князь, по врожденной застенчивости своей, не овладевал разговором, как старший по чину и по положению, а вопреки этикету, к нему обращались и его занимали.
Священник с длинными, светлыми волосами и светлой бородой, выжав на сардинку пять-шесть лимонных капель, повернул свою иконописную голову к Михаилу:
