Как хотелось бы улететь куда-нибудь вместе и забыть обо всем – так устаешь порой! Правда, дух бодр, но все эти толки внушают отвращение. Я боюсь, что Гадон играет на Елагином плохую игру, так как мне передают, что разговоры, которые там ведутся против нашего Друга, – ужасны. /…/ Когда ты увидишь бедную матушку, ты должен твердо сказать ей, как тебе неприятно, что она выслушивает сплетни и не пресекает их, и что это создает неприятности. Многие, я в этом уверена, были бы счастливы восстановить ее против меня, – люди так низки! Как бы мне хотелось, чтобы Миша мог помочь нам в этом!»[347]
Речь в письме Государыни идет о некоторых оппозиционных министрах царского правительства. Английский посол в России Джордж Бьюкенен так характеризовал политическую ситуацию в стране в этот период:
«26 сентября (по новому стилю. – В.Х.) Дума была распущена. Два дня спустя наиболее либеральные члены правительства – Сазонов, Щербатов, Кривошеин, Самарин, Барк и Шаховской – обратились к императору с коллективным письмом, прося его изменить направление его политики и заявляя, что они не могут больше служить при Горемыкине. Император вызвал их в Ставку и там сказал им, что не потерпит подобного вмешательства со стороны министров в выборе председателя Совета министров. Так как конверт, содержавший письмо к императору, был надписан рукой Сазонова, императрица считала его зачинщиком заговора. Она никогда не простила ему этого и не успокоилась, пока не добилась его отставки»[348].
По этому поводу ходили разные вести. В воспоминаниях бывшего военного министра В.А. Сухомлинова (1848–1926) указывалось: «15/28 сентября. Весь состав Совета Министров вышел в отставку. Слухи ходят о “регентстве” Александры Федоровны»[349].
По воспоминаниям председателя Государственной Думы М.В. Родзянко (1859–1924) по этому поводу читаем:
«На приеме министров в Ставке Государь взял привезенные Поливановым и Щербатовым прошения, разорвал их на мелкие клочки и сказал: “Это мальчишество. Я не принимаю вашей отставки, а Ивану Логиновичу я верю”. Щербатов и Поливанов уехали ни с чем, а Горемыкин почувствовал еще большую силу»[350].
Сам же Государь Николай II в телеграмме от 16 сентября сообщал Александре Федоровне такие вести:
«Спасибо за милые пожелания. Заседание прошло хорошо. Строго высказал им в лицо свое мнение. Жалею, что не имел времени написать. Чудная погода. Известия гораздо лучше. Люблю тебя и нежно целую. Ники»[351].
На следующий день в письме от 17 сентября к супруге в Царское Село император отмечал:
«Мое возлюбленное Солнышко!
