Еще не поздно было уйти, промолчав, забыть эту забитую дорогими вещами квартиру и этих чужих людей. Но Костылев не сдержался:
- Такому старшему не здесь нужно быть, а в штрафном батальоне, спокойно ответил Егор.
Майор вскочил, подошел вплотную, схватил за грудки так, что орден Красного Знамени слетел с подвески.
- Ты что говоришь? За такие слова вылетишь не в дверь, а в окно, храбрец.
Он сильно толкнул Егора обеими руками, тот не ожидал толчка, плюхнулся на край стоявшего сзади дивана. Это и стало той каплей, которая переполнила чашу.
Егору хватило выдержки только поднять орден, положить в карман, а потом под руки попался венский стул, и им-то он огрел старшего по званию. Тот, не поднимаясь, начал доставать из кобуры пистолет. Ждать выстрела было нельзя, и Егор еще раз, правда, не с полной силой, приложил стулом, от которого в разные стороны отлетели две ножки. Жанетта с криком, мгновенно отрезвев, шмыгнула во вторую комнату и закрылась на ключ.
Гнев балтийца достиг опасного предела. Чтобы не излить его на лежавшего майора, он стулом резанул по высокому зеркалу, потом по серванту. Звон падающего стекла и разлетевшегося в разные стороны битого хрусталя заставил опомниться Егора. Бросив остатки стула, он помог подняться пострадавшему, посадил его на диван. На голове майора кровоточила небольшая рана, вздулся огромный синяк на левой скуле. Намочив спиртом носовой платок, Костылев приложил к его голове, взял реглан и шлем в руки и, не прощаясь, закрыл за собой дверь. Раздетый, прошел один квартал и только теперь, видимо от холода, понял, что случилось непоправимое. Добрался до пригородного аэродрома Костылев в три часа ночи и до рассвета уснуть не мог. Утром улетел к себе на Ладожский аэродром и по телефону подробно доложил начальнику политотдела авиабригады о чрезвычайном происшествии.
Через три дня ему приказали передать эскадрилью заместителю и явиться в штаб авиации флота.
В штабе, после долгой беседы с генералом - начальником политотдела штаба авиации, ему зачитали материал расследования.
"...27 февраля 1943 года капитан Г. Д. Костылев поздно вечером в сильной степени опьянения ворвался в квартиру гражданки Ж. Н. Крохаль. На требование присутствовавшего в квартире майора В. Е. Кравчука удалиться из квартиры нанес ему несколько ударов стулом. В результате старший офицер получил тяжелое повреждение головы и позвоночника. Продолжая буйствовать, Костылев разбил в квартире дорогостоящие вещи: большое трюмо, сервант с хрусталем, драгоценные вазы, зеркальный шкаф и много другой мебели".
Ему прочитали и другие документы: показания пострадавшего и свидетельницы, акт осмотра квартиры дежурным нарядом военного коменданта города. Наряд вызвал, конечно, майор. Все было против Костылева, да и он сам сознавал свою вину. К тому же доказать истинный ход событий или тем более объяснить чувства, которые побудили его к проступку на Суворовском проспекте, было совершенно невозможно. А через пять дней пребывания на гарнизонной гауптвахте он снял с себя погоны, сложил в носовой платок (подарок матери) Золотую Звезду, четыре боевых ордена, отдал их начальнику караула, переоделся в поношенную краснофлотскую форму, взял вещевой мешок и под конвоем отправился на свою родину - Ораниенбаумский плацдарм-пятачок, в роту морской пехоты штрафного батальона сроком на шесть месяцев, или до получения ранения, или до...
Вот и оказался мой друг в заболоченной местности, в передовых траншеях в двадцати километрах от родного дома. В эти самые места в детстве он много раз ходил с ребятишками за ягодами и грибами.
Порядки в батальоне суровые. Задания трудные. Чаще всего - это разведка, поиски с переходом линии фронта, взятием "языков".
Младший лейтенант - командир взвода, в который зачислили Костылева, небольшого роста плечистый моряк, коротко спросил:
- За трусость, что ли, попал сюда, летун?
- Нет, побил старшего по званию, - ответил Костылев. - За дело.
- Это куда ни шло... Я трусов не терплю и посылаю их в самое пекло без сожаления. Конвоир сказал, что ты - Герой Советского Союза. Это правда?
- Правда, только не говорите об этом другим, - попросил Егор комвзвода.
- Хорошо, помолчу. Назначаю тебя в отделение, где ребята бывалые, отважные. Притащите еще двух-трех "языков", и напишу ходатайство, чтобы полностью засчитали срок пребывания в штрафниках. Автомат изучи как следует, по-пластунски ползать научись, гранаты с лежачего положения побросай, на выход в тыл врага бери два ножа, чтоб любой рукой можно выхватить из ножен. Это нужно, когда сцепишься с сильным фашистом... Да во весь рост на задания не ходи, летчик... Срежут очередью из автомата либо пулемета.
С таким добрым напутствием начал Егор новую боевую жизнь - на земле, в морской пехоте. И хотя вскоре он стал умелым, отважным разведчиком, тот же командир взвода, видя, как Костылев тоскует по небу, сказал: "Просись хоть краснофлотцем в авиацию. Ты из той породы, кому на роду написано - летать. А служба здесь что ж... Зачтется".
