Быстро переговорив с главным редактором, Кауэрт бросился домой собирать вещи. В полдень он летел на встречу с Блэром Салливаном.
Под вечер Кауэрт уже подъезжал к тюрьме на взятой напрокат машине. День был пасмурный, шел дождь, дворники мелькали по ветровому стеклу машины в такт ударам сердца журналиста. В тюрьме Кауэрта встретил сержант Роджерс. Они обменялись рукопожатиями как старые знакомые.
— Вижу, вы торопились, — заметил сержант.
— Кажется, я тоже начинаю сходить с ума и считать минуты и секунды, оставшиеся до казни.
— Ну да. Если точно знаешь, когда умрешь, начинаешь относиться ко времени совсем по-другому, — кивнул сержант.
— Все это страшно.
— Конечно. Как я уже говорил, из камеры смертников видишь жизнь совсем по-другому.
— Что-то снаружи нет протестующих демонстрантов.
— Да, пока их что-то не видно. Не знаю, появятся ли они вообще. Надо ну очень не любить смертную казнь, чтобы мокнуть под дождем из-за Салливана. Впрочем, к ночи должно проясниться.
— К Салливану кто-нибудь еще приезжал?
— Приезжал адвокат с прошением о помиловании, которое Салливану достаточно в любой момент подписать. Адвокат ждет от него телефонного звонка, только Салли ему все не звонит и не звонит. Приезжали полицейские. Между прочим, эта парочка из Пачулы тоже здесь побывала. Приезжали из ФБР, из университетов — из Орландо, из Гейнсвилла. Все они хотели что-нибудь узнать о других нераскрытых убийствах. Но Салливан не стал с ними говорить, он желает говорить только с вами. Может, он хоть вам что-нибудь скажет, тогда вы помогли бы полиции. Тед Банди сделал именно так, прежде чем сесть на электрический стул. Его предсмертные признания помогли раскрыть много загадочных преступлений.
— Хорошо, отведите меня к нему.
Бегло проверив блокнот и магнитофон журналиста, сержант Роджерс провел Кауэрта через металлодетектор в недра тюрьмы.
Салливан поджидал журналиста в своей камере. Сержант Роджерс поставил перед дверью стул для журналиста.
— А нас тут не подслушают? — прохрипел Салливан.
Убийца показался Кауэрту очень бледным, его черные волосы поблескивали в свете единственной зарешеченной лампочки. Салливан нервно расхаживал взад и вперед по камере, ссутулившись и сжав кулаки.
— Ты же прекрасно знаешь, Салли, что в соседних камерах никого нет, — терпеливо разъяснил сержант Роджерс. — Кто же может вас тут подслушать!
— Они тут готовы похоронить человека заживо, — пробормотал Салливан, проводив взглядом удалившегося сержанта. — Перед казнью тебя сажают в тихое уединенное место, чтобы ты заранее ознакомился с ощущениями, которые испытаешь в гробу, — криво усмехнувшись, пояснил свою мысль убийца. Подойдя к решетке камеры, Салливан потряс ее прутья. — Надежные, как гвозди в крышке гроба! — Он расхохотался, но тут же захрипел и закашлялся. — А вы, Кауэрт, свеженький как огурчик.
— Не могу пожаловаться на самочувствие… Итак, чем могу вам помочь?
— Не спешите, мы вернемся к этому вопросу чуть позже. Скажите лучше, что нового у нашего друга Фергюсона?
— Когда я получил премию, он позвонил, чтобы меня поздравить. Но мы говорили очень мало. Кажется, он вернулся в университет.
— Вот как? А у меня почему-то не сложилось о нем впечатления как о человеке, склонном к научным занятиям. Впрочем, не исключено, что университет привлекает Фергюсона чем-то иным, совсем иным.
— Что вы имеете в виду?
— Да ничего особенного. Придет время, сами все поймете… Скажите, Кауэрт, вам не кажется, что здесь очень холодно? — Салливан поежился.
— Нет, здесь даже жарко, — ответил журналист, вытирая капли пота.
— Вот это да! — снова хрипло расхохотался заключенный. — Я уже не понимаю, холодно или жарко. Что сейчас — день или ночь? Я уже их не различаю, совсем как новорожденный младенец. Наверное, таково неумолимое приближение смерти — время начинает стремительно течь вспять.
Салливан подошел к маленькой раковине в углу камеры, открыл кран и стал пригоршнями пить воду.
— А еще постоянно мучит жажда, — пожаловался он, — как будто жар адского пламени уже иссушил изнутри мое тело.
Кауэрт промолчал.
— Наверное, адское пламя похоже на две с половиной тысячи вольт, которые пропустят через меня на электрическом стуле.
— Вы будете подавать прошение о помиловании? — вздрогнув, спросил Кауэрт.
— А как вы думаете? — поморщился Салливан.
— Не знаю.
— Поймите, Кауэрт, именно сейчас я чувствую себя живее всех живых.
— Зачем вы меня позвали?
— Чтобы продиктовать вам свою волю, чтобы вы записали для потомства мои последние слова. Согласны?
— Как скажете.
— Помните, я говорил вам, что у меня очень длинные руки? — внезапно спросил Салливан, приблизился к решетке камеры и зашевелил в воздухе растопыренными пальцами. — Помните, я говорил вам, что этим решеткам и клеткам меня не остановить? Помните, я говорил вам, что не боюсь смерти, а жду ее? Помните, я говорил, что в аду меня ждут с распростертыми объятиями? Вот вы и поможете мне туда попасть.
— Каким образом?
— Вы должны кое-что сделать.
— А если я откажусь?
— Не откажетесь. Как же вы сможете отказаться после всей каши, которую здесь заварили! Правда?
