— У нас отец тоже булькает, когда пьет, и мама всегда смеется над ним, — сказала она.
Она сняла с головы платок и начала его скатывать.
Солнце переместилось, и под деревом совсем не осталось тени. Буйвол языком подбирал с земли оставшиеся травинки сена. Парень отвязал его и перевел к противоположной стене ущелья, которая уже была в тени.
— Манонг, — заговорила она первая, — может, зайдешь к нам отдохнуть со своим буйволом? У нас много тени, ты сможешь подремать часок. Правда, люди мы бедные...
Она уже успела поднять кувшин на голову и сейчас стояла вполоборота к нему, ожидая ответа.
— Зачем мне вас беспокоить, адинг!..
— Какое там беспокойство! Иди за мной, а я предупрежу маму! — Она направилась к тропе.
Сильным шлепком он послал буйвола вперед. Затем быстро собрал остатки еды в мешок, который уже почти высох, и пошел следом. Буйвол то и дело останавливался у скудных пучков травы, разбросанных маленькими островками по высохшему дну реки; поймав волочившиеся по земле вожжи, парень погнал его вперед.
Она ждала их у двуколки.
— Наш дом вот за этим холмом, — сказала она, показывая на вершину, поросшую бамбуком. — Мы живем одни, без соседей.
Парень был не боек на язык, особенно с девушками. Он молча шел за ней следом со своим буйволом, неторопливо трусившим по дороге, всем своим существом ощущая ее присутствие. Она несла кувшин на голове, руки ее мерно раскачивались в такт шагам. Он приосанился, задрал кверху нос и шумно втянул неподвижный воздух. И еще он позволил себе — из озорства — стегнуть лишний раз буйвола, хотя тот в этом и не нуждался.
Он почувствовал себя сильным, очень сильным. И еще он почувствовал, что способен идти вот так, как сейчас, за этой стройной и гибкой девушкой хоть на край света.
МЕСТО ДЛЯ СТРОЧНЫХ И ПРОПИСНЫХ
В пять часов, во второй половине знойного и душного летнего дня, Альфредо Сантос, корректор «Иллюстрэйтед уикли», поднимался по лестнице Дома печати Лопеса из печатного цеха, помещавшегося в подвальном помещении, в редакционную комнату тремя этажами выше. Усталость подобно тяжелому намокшему плащу обволакивала все его тело. Он судорожно ловил ртом перегретый воздух, не замечая, какой он пыльный и прокопченный. Тупая боль под лопаткой отдавалась в позвоночнике при каждом вздохе. Она очень донимала его, и он пытался не обращать на нее внимания.
«Пустяки, всего лишь мышечная боль, — успокаивал он себя, — просто слишком много сижу согнувшись». Он ощутил эту боль впервые, наверное, недели три или четыре тому назад. Раз или два он даже просыпался от нее посреди ночи, обливаясь потом и испытывая какое-то жжение в спине. Боль всегда утихала, как только он вставал и начинал двигаться. Это-то и поддерживало в нем уверенность, что ничего страшного у него нет и скоро все пройдет. А так сильно потеет он конечно же оттого, что нынче выдалось необычно жаркое лето. В крохотной комнатушке на втором этаже двухэтажной аксесории14 на улице Санта-Крус неподалеку от Дулонгбаянского рынка, где жили они с женой, ночью просто нечем было дышать. Редкие дуновения ветерка, доносившиеся в спальню сквозь раскрытое настежь окно, из которого открывался унылый вид на теснящие друг друга ряды ржавых рифленых крыш, были подобны знойному дыханию горна. Днем же, особенно в полдень, неровная поверхность крыш собирала солнечные лучи и отражала их прямо в окна дома, превращая маленькую комнатку в работающую на полную мощь пекарню. Сантос явственно ощущал, как горячий воздух обжигает лицо. Любое прикосновение одежды к телу раздражало кожу. Воображение терзали мучительно сладкие видения: он купается в прохладных водах обрамленных зеленью озер или лежит в тени пальм на берегу широкого синего моря, и соленый ветерок ласкает его обнаженное тело.
Преодолев последние ступени лестницы перед комнатой редакторов, Сантос враз позабыл о боли в спине: все чувства вытеснил непреодолимый страх перед встречей с главным редактором. Еще утром, выходя из дому, он решил наконец попросить мистера Рейеса о прибавке, мысль о которой уже давно не давала ему покоя.
Дело в том, что человек, на чье место взяли Сантоса, получал шестьдесят песо, когда он ушел из журнала, соблазнившись заманчивым предложением работать в отделе печати правительственного бюро, где ему пообещали вдвое больше. Не имея за душой ничего, кроме диплома об окончании колледжа со степенью бакалавра искусств да небольшого опыта работы в университетской газете, Сантос начал здесь с зарплаты в сорок пять песо в месяц. В свое время, пять месяцев тому назад, он почитал за счастье радужную перспективу иметь каждые полмесяца двадцать два песо и пятьдесят сентаво и принимал их чуть ли не со слезами радости на глазах. Марта, его жена, даже тихонечко всплакнула у него на плече от счастья, когда он сообщил ей, что нашел работу и будет получать целых сорок пять песо. «Ой, я так рада, Фред, ты даже не можешь себе представить, — воскликнула она, и голос ее говорил много больше, чем сами слова, что делало его безмерно счастливым. — Теперь мы сможем вовремя платить за квартиру».
