Ветер изменил направление. Теперь он бил Берту прямо в лицо, умывая его. Он словно вознамерился смыть грязь даже за ушами. Он тер ему волосы и кожу на голове. Он тер ему глаза, и щеки, и шею. У Берта было такое ощущение, будто его моют сухой водой.
Чем выше он лез, тем сильней становилось это ощущение. Ветер изо всех сил драил его тело под рубашкой. Как-то Берт видел фильм, в котором доктор без конца тер и тер руки до самого локтя. И ему казалось, что ветер моет его так же тщательно.
Внезапно его подошвы обожгла боль. Она поднялась выше, точно щипцами сжала колени. Ветер вдруг стих. На спине и на пояснице Берта крестом выступил пот. Но лоб остался сухим, а на глаза, он чувствовал, вот-вот навернутся слезы. Берт подождал, потом осторожно одолел еще три перекладины, отдыхая на каждой из них.
Ему почудилось, будто он спускается. В первый раз он ощутил свое бессилие. Закружилась голова, и ему показалось, будто земля вздымается волнами. Он мог смотреть только вверх, на тучу, висевшую над ним. Из тучи к нему словно опустили воображаемый отвес.
Вдруг кончик отвеса соединился с вышкой, и отвес превратился в длинный прямой стержень, до которого он обязательно должен добраться. Он не понимал, почему антенна движется, и попытался изменить ракурс зрения. Наверное, все зависит от того, как смотреть, решил Берт. У него не было времени разглядывать антенну и выяснять, в чем же дело. Он обливался потом, мышцы нестерпимо болели. Икры сводило. Даже шею, казалось, сжимала веревка, вся в узлах. Он оперся подбородком на одну из последних перекладин чуть передохнуть. Но тут у него начали стучать зубы.
Берт стиснул челюсти. И вдруг после короткой передышки к нему вернулись силы. Он одолел еще три перекладины, потом еще пять. Каждый раз он трижды наваливался грудью на верхнюю перекладину, пропуская ее под мышками, чтобы ноги могли дольше ’отдохнуть. Оказалось, что можно переносить тяжесть тела попеременно то на одну, то на другую ногу. Земля неумолимо тянула его к себе, но он держался крепко и внезапно почувствовал, что ему стало легче.
Теперь между ним и стержнем был только маленький выступ. Лестница кончилась. Но ему не хотелось взбираться на этот выступ. Тщетно искал он в себе такое желание, словно мог принести его с собой в кармане, как мелочь. Однако там ничего не позвякивало. Тело его опять покрылось потом и отяжелело, земля тащила вниз. И все же руки его оказались на выступе.
Он понял это по тому, как напряглись мышцы ног. Рукой, кончиками пальцев он касался основания стального стержня и от радости даже закрыл глаза. Он потянулся дальше, дальше, и это было радостью!
Большой и указательный пальцы обвили основание стержня, но они никак не смыкались, наверное, основание было слишком широким. Снова запел ветер. Берт улавливал что-то похожее на песню кончиками большого и указательного пальцев. У него возникло совсем новое ощущение. Оно слагалось из песни ветра, песни беззвучной и даже лишенной мелодии. Казалось, она будет длиться вечно.
Он приподнялся, чтобы еще раз оседлать перекладину. Это ему удалось так легко, что показалось чудом. Его пальцы все еще сжимали основание стержня, но теперь он мог вытянуть руку, пальцы скользнули вверх и сомкнулись на зазубринах, которые избороздили поверхность стержня. Он поворачивал сомкнутые пальцы и так, и этак, но всюду нащупывал зазубрины. На зубах у него скрипела металлическая пыль, во рту был привкус оплавленной стали. Он потянул носом: от раскаленного солнечным жаром стержня исходил запах скал, выбеленных солнцем. Казалось, стержень дышал.
Но он был оплавлен. Да, оплавлен. Пальцы Берта ощущали это со всей очевидностью. Берт был оглушен своим открытием. Его руки словно утратили способность чувствовать что-либо, кроме трещин и зазубрин на стальном стержне. Берт поглаживал антенну, и каждое прикосновение пьянило радостью, а сердце стучало так сильно, словно ему суждено было биться бесконечно.
Берт понял, что больше не выдержит. Слишком важно было то, что произошло. Медленно, осторожно он начал спускаться. Гряда тяжелых туч над его головой поднялась, теперь они расстилались под лучами солнца пушистым ковром. Берт опять взглянул на город. Он весь сверкал: крыши, улицы, буквально все.
