Мне даже было уютно объединиться с дочей. Моя комната напротив маминой, и она воинственно врывается ко мне днем и ночью. От этой борьбы за власть не поздоровится. А на второй этаж она подняться не может.
Когда дети были маленькие, я пела им песни, укладывая спать. Любимый репертуар Лорочки состоял из десяти песен, пропускать ничего было нельзя. Сейчас я напомнила ей об этом. Говорить можно, петь — забудь. Только начинаю «Голубой вагон», и сразу: «Мама, перестань!» Мой поезд с песнями на ночь ушел. А я бы себе спела колыбельную на ночь.
Мы пережили выходные, и в понедельник, к удивлению, пришел мастер и отремонтировал термостат.
Мама усердно отбивается от предлагаемого лечения и целыми днями долбит, что у нее всё хорошо и что я должна отпустить ее в Лондон. Сейчас о путешествиях и думать нельзя: самолеты не летают и все предыдущие билеты и планы отмены.
Она жалуется на меня подругам по телефону и торопливо прекращает разговоры, когда я вхожу в комнату. Подруги потом начинают мне писать, звонить и требовать освобождения Тамары Андреевны — кто деликатно, а кто и не очень. Они же не видят ее состояние по телефону, а голос и настроение у нее боевые. Эта пассивная агрессия мешает жить. Меня утомляет амплуа изверга, но роль мне назначена и отходные не принимаются. Мы никогда друг друга толком не понимали, а сейчас и надеяться не на что.
С работой всё та же неизвестность. Даже не могу представить, когда всё восстановится и жизнь вернется в нормальное русло.
Есть люди, которым ковид вообще не навредил, и в их числе папа моих детей Питер. Он и его жена работают из дому, и работа от пандемии не пострадала. Питер всегда завидовал мне как частному предпринимателю и моей «неубиваемости». Нельзя ему доставить удовольствие видеть мой финансовый ужас сейчас, когда всё рассыпается. Мне хочется думать, что теперь, когда причины завидовать мне нет, нам будет легче общаться. Не могу больше быть стеной для его ненависти.
Но это всё мечты, мечты. Всегда всё не так, как я хочу, а намного хуже. Путешествие запрещены даже между соседними штатами, и все напряженно ждут сообщений о разных новых правилах, которые с каждым днем появляются в отношении работы и учебы. Я люблю свой офис и прячусь в работе, как в домике в детстве. Сейчас офис оказывается миражом в пустыне, тем местом, в котором всё всегда хорошо и работает. Только бы в него попасть! У меня часто так бывало: я уезжала в отпуск, а потом с замиранием сердца открывала дверь офиса и подтверждала себе физически, что он не исчез, а стоит на месте, весь твердый, из кирпича. Всего пара недель, как я не была в офисе, а уже начинаю сомневаться в его существовании.
Агрессия и воинственность у мамы — из последних сил. Она ослабела и уже пару дней лежит после пункции. Встает неохотно, у нее кружится голова. Я в который раз исправила ей электронную книгу, и она запоем читает Пушкина. В последнем рехабе ее снабдили ходунками для дома, а я еще раньше купила другие для улицы. Безопасности ради ей везде надо было ходить с ходунками, так как ноги плохо слушались. Но ходунки ее раздражают. Чтобы доказать мне свою самостоятельность, мама ходит по дому без поддержки. Показывает мне и себе, что она может натренировать свои непослушные мышцы. Видно, насколько ей это тяжело.
Все в семье недовольны ситуацией в целом и друг другом в частности. Детям надоело сидеть дома и бороться с виртуальной школой. Виртуальная школа смотрит на пропуски занятий и на занятия сквозь пальцы, потому что тяжело и учителям, и детям. Бабушке надоело быть и жалкой и беспомощной. Я устала быть предводителем в этом княжестве недовольных.
Время убиваю бесконечной уборкой и собиранием носков по всему дому. Носки, даже в теории, уже никогда не соединятся в пары, нынче даже модно носить непарные носки. Лорочка грустит по своим друзьям, с которыми уже даже по телефону не получается разговаривать. Подростки как-то одичали. Вася практически перепутал день с ночью и утром к урокам вставать не может. Я грущу от того, что глобальная катастрофа и сбежать от этого всего некуда. Надо вариться в собственном соку.
Но мы в физической безопасности и можем сколько угодно гулять на воздухе, а это сейчас бесценная привилегия.
Мне перезванивают из больницы и назначают на 10 апреля беседу с нейрохирургом по телефону. Я даже не хочу сообщать об этом маме, зачем мне очередной скандал. Надеюсь, что смогу донести это все до нее позже — когда успокоимся, ну и используя ее друзей.
У меня, по крайней мере, есть проект книги о семье, в который я могу погружаться и переключаться из удручающего настоящего. Ни у кого другого таких инструментов нет.
31 марта, в 4:30 утра я просыпаюсь от слабых криков моей мамы о помощи. Захожу в комнату и вижу ее на полу в луже мочи. Она упала, идя в туалет, в двух шагах от кровати и, кажется, что-то сломала, потому что подняться не может. Я тоже не могу ее поднять. Вызываю скорую помощь.
