– То есть как вышли? – Василько нахлобучил шапку по глаза. – На Волгу, что ль, воротились?
– В мать – сыру землю сошли, куда все после смерти идут! – Строганов сжал кулак и, отогнув большой палец, ткнул им вниз. – Истома!
Притаившийся возле ворот приказчик тот же миг выбежал на зов хозяина, услужливо протягивая рушник, дабы Строганов мог отереть с лица пот.
– Вот что, Истома, пошли за Петрушей, да освободи его от всяких дел и повинностей, да к гостю нашему холопом приставь.
Приказчик молча поклонился.
– Остался в живых один Давыд Калачник. – Перекрестился Строганов на видневшиеся вдалеке купола храма. – Блаженным при церкви живет. Сами на него поглядите да расспросите, о чем хотите, коли дичиться не станет…
– Был казачком, а стал дурачком… – ехидно шепнул приказчик, но так, чтобы его слова были услышаны.
Василько пристально поглядел на Якова Аникиевича, желая угадать скрывавшуюся за его словами правду. Досадовал, чуть не плача, что ничего учуять не мог, злился, кипя от ярости, что нет у него на Строганова никакой управы. И на то еще, что, может, и правды у него, Васильки, никакой нет…
Шумят, шумят, наливаясь весенним соком, окрестные леса! Мягкою да нежной хвоей шепчутся ели с соснами, гудят, набухая ветвями, осины, в безмятежной истоме глухо рвется белая кора – то плачут березы…
– Красота-то какая дана православному люду, Господи, аж плясать хочется! – Василько посмотрел на высокое, играющее в небе солнце, на выглядывающую из-за городских стен каменную гряду, на мужиков, вдалеке ставящих варницу, на проходящих мимо розовощеких баб и запел:
– Да ты, Василько, никак снова жениться удумал?! – рассмеялся Карий. – Давай, поспешай, пока Строганов работой не наградил!
– Ну их к лешему на пень! От баб казаку одна погибель! – Василько зачурался и сплюнул через левое плечо. – Топерча падок лишь до чужих женок!
– Распутство – как смола: коготок увяз, и всей птичке конец…
– Послушничек-то наш послушал, да и попом с амвона заголосил! – Василько схватил Савву за руку. – Давай, черноризец, об заклад биться, что до снежного пути с бабою согрешишь! Чует мое сердце, из тебя знатный сластолюбец выйдет!
– Дурень ты… – Савва повернулся к Карему. – Позволь мне, Данила, первому поговорить с Давыдом. Человек теперь иной, не спугнуть бы его души…
– Это когда чернобрюхий первым с казаком заговаривал? Не велика ли честь? – Василько возмущенно сорвал с головы шапку, стискивая ее в кулаке. – Казак казаку и поп, и брат! Про вашу ласку в Пыскоре сполна сведал, кабы не заступничество Данилы, то и самого уморили бы до смерти!
– Перед Давыдом оба молчать станете. – Карий жестко пресек спор. – Я тоже первым не произнесу ни слова!
– Как так? – всплеснул руками Василько. – Постоим, болванчиками поглазеем, да и уберемся восвояси?
– Не захочет говорить – расспрашивать и неволить не станем. – Карий остановился и посмотрел спутникам в глаза. – Правильно так будет. По-Божьи. И по-людски…
Возле небольшой бревенчатой церкви Бориса и Глеба, прямо на вытоптанной, ведущей к храму тропинке, широко раскинув руки, лежал седовласый дедок в рваном сермяжном кафтане да в заляпанных весенней грязью холщовых портах. Приметив идущих к нему людей, дедок приподнялся, размотал онучи и, бережно сняв лапти, встал на тропинку изувеченными беспалыми ногами.
– К Давыдке ходи без обидки! – радостно закричал старик, кланяясь подходящим до земли. Затем, изобразив испуг, закричал, прыгая с ноги на ногу. – Глядите, под ногами мох! Кто наступит, тот и сдох!
Василько испуганно поглядел на ноги, стряхивая ладонью с сапога пыль.
– Вот не кланяйся, я не Бог! – Довольный удавшейся поддевкой, Давыдка горделиво обошел вокруг незваных гостей и, раскидывая руки, снова повалился наземь.
– Вот так причуда! – Василько заломил шапку набекрень. – Узнаю казацкое зубоскалие!
Дедок приподнял голову и настороженно прислушался к ветерку:
– Так ты казак?
– Он самый, батюшка! – красуясь перед своими спутниками, разгладил усы Василько.
– А то подумал, что дурак! – Старик вытянул из-за пазухи резную свистульку. – Держи райскую птаху, будешь свиристеть Богу в уши! Дураку сие можно…
Василька принял деревянную птичку, покрутил в ладони, да и дунул в тоненький свисточный срез:
– Знатно поет! Правда, братцы! – Казак протянул свистульку Карему. – Погуди-ка. Ишь, иволгой заливается!
Старик вскочил на ноги и, бросив на землю изъеденную мышами шапку-колпак, живо пустился в пляс:
Давыдка зашелся сухим, каркающим смехом, затем встал на четвереньки, подполз к Савве и стал выпрашивать у него благословения:
