– Будет чушь-то молоть! Скоро к девкам на хороводы убегу, вот веселие где будет! Парни в шитых рубахах станут степенно похаживать мимо, да так и будут глазки о нас точить! – Девушка мечтательно зажмурилась. – Хочешь, светик мой ясный, пока что для тебя одного спою да станцую?
В ответ Максимка утвердительно качнул головою…
Разгоряченная танцем, объятая радостным нетерпением, Дуняша казалась мальчику алым цветком, который расцветает всего на мгновенье да ускользает из рук огневыми искрами…
Купальская ночь томила, дразня возбужденными, не то человечьими, не то звериными, вскриками, заманивала в запретное лесное лоно, рассыпая по не успевшей остыть земле мерцающих светляков.
Максимка, внимая зову купальской ночи, дрожал от страха, прижимая к груди подсунутый Истомою охотничий свисток для отпугивания беспокойных лешаков и неугомонных русалок.
– Ты, Максимушка, коли леший шалить будет али встретишь в лесу какого паскудника за срамным делом, нагую русалию, то близко не подходи, а свисти что есть мочи да скорее ворочайся назад, – наставлял приказчик строгановского сына. – Я с самопалом поджидать стану. Коли нечисть погонится, тут мы ее и окрестим!
– Нечистых пули не берут, – задумчиво пробурчал Максимка, – разве серебряных пуль налил?
– Помилуй, зачем же пули? – удивился Истома. – Отборной солью снаряжу! Потом будут, паскудники, до самых Петров и Павлов вымачивать…
– Серебряной пулей было бы вернее…
– Бог с тобой, Максим Яковлевич! – рассмеялся Истома. – Бесовщины на белом свете столь развелось, что на всех серебра не наберешься! А зарядишь в них солью, так соль опосля к тебе и возвратится. И беса помучишь, и убытку не потерпишь! Учись, Яковлевич, с малолетства прибыль-то считать!
Максимка буркнул в ответ, схватил свисток и сломя голову кинулся в темноту, туда, где слышался озорной смех парней, откуда раздавались манящие девичьи вскрики…
Укрывшись за обросшей мхом почернелой еловой корягой и затаив дыхание, Максимка впервые погружался в настоящую купальскую ночь, таинственную и терпкую, совсем не такую, о которой доводилось слышать от старой стряпухи Ярихи…
Посреди большой поляны, глухо закрытой лесом от посторонних взглядов, горело три костра, распаленных живым огнем. Маленький, в локоть, другой побольше, в аршин, и просторный, не меньше сажени.
Парни и девки, босоногие, одетые в одни рубахи, да увенчанные семитравными венками, с обязательно завитыми в них Иваном-да-Марьей, Богородицкой травой и медвежьими ушками, взявшись за руки, вели вокруг костров посолонь нескончаемый хоровод.
«Неужели и моя Дуняша здесь? – Максимка напряженно вглядывался в сокрытые венками девичьи лица. – Пожалуй, вот эта похожа…»
Мальчик с досадою ударил рукою по мягкому мху. Повеяло сырым, холодным колодезным духом. Максимка суеверно оглянулся вокруг, ища глазами притаившегося в чащобе лешего, и, поспешно перекрестясь, прошептал:
– Спасова рука, Богородицын замок, Ангела стрела, сохраните душу мою… Поди прочь, леший!
Хоровод кружил быстрее и быстрее, плавные, неспешные движения сменялись порывистыми и быстроногими, отчего размеренные шаги путались, танцующие то и дело начинали семенить, нарушая прежний, совпадающий с пением ритм…
Разгоряченные парни внезапно освобождали руки и, не останавливаясь, обхватывали девушек повыше пояса, стараясь под тонкими рубахами, поймать в ладони колышущиеся девичьи груди…
Над кружащимся хороводом послышались тоненькие восклицания и томные вздохи, переливающиеся в неровное пение:
