На протяжении последних четырех с половиной лет, как только меня что-то сильно огорчало или чрезмерно возбуждало мой интерес, моей первой реакцией было излить свои мысли на бумаге, обращаясь к ней. Опуская письмо в почтовый ящик, я представляла себе, как оно едет по железной дороге в Коронадо, упакованное в коричневый почтовый мешок вместе с проштемпелеванными посланиями других людей своим друзьям и родственникам. И я как будто наяву видела, как Стивен читает мои слова с улыбкой на губах, держа наготове ручку.
Я решила, что два листка писчей бумаги и автоматическая ручка из моей тумбочки способны мне помочь, и все снова будет нормально.
Поднимаясь по лестнице в комнату, я представила себе Стивена, который спрашивал у меня: «
– Мне просто необходимо тебе написать, – громко произнесла я в пустоту.
Схватив письменные принадлежности, я спустилась вниз и вышла на задний двор, где под нависшими ветвями ароматных апельсиновых деревьев стоял видавший виды деревянный стол. Я не стала надевать маску и, вдыхая свежий калифорнийский воздух, начала писать письмо, зная, что никогда не смогу его отправить.
Когда дневной свет потускнел и вечерняя прохлада уже не позволяла мне оставаться во дворе, я сунула письмо Стивену в словарь, который читала весь день, и полезла в шкафчик возле кухонной двери, чтобы открыть основной газовый клапан. Затем я нехотя вошла в дом и начала чиркать спичками, зажигая изящные горелки, скрытые в глубине стеклянных шариков настенных ламп. От спичек пахло сернистым газом. Я подумала, что отныне этот запах будет вечно ассоциироваться у меня с гробом Стивена, и меня чуть не стошнило. Я потратила вдвое больше времени, чем обычно, чтобы лампы горели как можно ярче.
Тетя Эва собиралась работать допоздна, чтобы компенсировать свое утреннее отсутствие. До ее прихода оставалось еще пять часов. Пять часов в одиночестве после наступления темноты.
