Меньше всего на свете мне хотелось ужинать, но я знала, что и тете Эве, и мне необходимо поесть. Я разогрела безвкусный овощной суп на ее отделанной никелем плитке, работающей на углях, и поела в тишине, сожалея, что тетя не может позволить себе пользоваться электричеством. Дело было не только в том, что тихий гул включенных электрических лампочек доставлял мне удовольствие и действовал успокаивающе. Газовые лампы испускали зловещее белое сияние, слишком сильно напоминавшее синий туман в похоронном зале. Моя собственная тень, шевелившаяся на фоне зеленых обоев, заставляла меня вздрагивать и то и дело озираться через плечо.
Когда моя миска наполовину опустела, из другой части дома послышался голос:
– Привет.
Я застыла. Волоски у меня на руках и шее встали дыбом.
Затем тот же голос спросил:
– Кто там?
Это были жуткие скрипучие звуки, напоминающие голос ребенка, раздающийся с пластинки фонографа.
Готовясь услышать и другие слова и движения из соседней комнаты, я покосилась на окно, обдумывая способы бегства. Это грабитель? Стивен? Очередной побочный эффект удара молнией?
Тишину разорвал пронзительный крик.
Оберон.
– Ах, ну да… конечно.
Я вздохнула. Я совсем забыла об этой безмозглой птице. Никто не вторгся в наш дом, не был это и Стивен. Дрессированная сорока просто повторила заученные фразы, которые она произносила всегда, когда кто-то входил в комнату.
Я снова принялась за суп, глотая скользкие бобы и кусочки моркови, как вдруг меня осенило: почему Оберон задал вопрос, который он всегда задает, когда кто-то входит в комнату,
Я вскочила со стула и бросилась в гостиную, убежденная, что увижу возле бронзовой клетки Стивена.
Оберон был один, но он взъерошил свои черно-белые перья, опустил черную как вороново крыло голову и верещал как резаный, оглашая своими криками пустую лавандовую комнату.
– Оберон, что случилось? – Я настороженно подошла к птице. – Тебя что-то испугало?
– Кто там? – снова проскрипел он.
Я резко обернулась, обведя гостиную взглядом. Что-то в ее атмосфере меня настораживало. Я была готова поклясться, что услышала, как одна из фотографий тети Эвы постукивает рамкой о стену.
– Оберон, все хорошо, – произнесла я в попытке успокоить нас обоих. – Все в порядке.
– Кто там?
– Пожалуйста, перестань это повторять.
– Кто там?
– Я сказала, прекрати!
Я набросила на клетку бежевую накидку.
– Кто там? – Оберон шумно взъерошил перья под тканью. – Кто там? Привет. Привет. Кто там? Кто…
– Прекрати!
– Кто там?
– Заткнись, тупая птица. Никого там нет. Абсолютно никого.
Я пнула ногой диван, вместо того чтобы поддаться желанию опрокинуть клетку, и, хромая, вернулась на кухню. Сев на стул, я ссутулилась и зажала уши руками, дожидаясь, пока птица перестанет орать.
Тетя Эва ввалилась в двери вскоре после того, как часы с кукушкой пробили десять. Она обмякла у кухонного стола, как будто у нее болела спина. У нее слипались глаза, поэтому я вылила в миску остатки супа и посидела с ней минут пять, ни словом не обмолвившись ни о птице, ни о странном напряжении в гостиной.
– Мэри Шелли, ты в порядке? – произнесла она еле слышным от усталости голосом.
– Насколько это возможно, да.
– Иди наверх и ложись спать. Завтра будет новый день.
Я кивнула и с усилием поднялась со стула.
Я брела по коридору и поднималась по скрипучей лестнице, прислушиваясь к доносящемуся с кухни звону посуды, которую мыла тетя Эва.
Я вошла в спальню. Что-то явно было не так.
Первыми предметами, которые привлекли мое внимание, были фотографии Стивена, и я вспомнила, что когда-то где-то прочла: согласно всем преданиям, начиная с христианских и заканчивая славянской мифологией, бабочки символизируют выпархивающую из тела душу. Мне казалось, я смотрю на снимки, представляющие его и меня, – бабочка и разряд молнии. Растерянная душа и девочка, заигрывающая с электричеством.
Меня отвлекло движение, которое я уловила боковым зрением.
Компас дяди Уилфреда.
Я подкралась поближе к тумбочке и спичкой зажгла фитиль масляной лампы. Игла компаса вращалась во все стороны.
– Я выключу газ после того, как переоденусь в ночную сорочку, – произнесла с лестничной площадки тетя Эва, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Она прошлепала дальше, к себе в спальню. – Спокойной ночи.
Я потушила спичку.
– Спокойной ночи.
Еще целых десять минут я не сводила глаз с компаса. Он так и не угомонился.
Ближе к одиннадцати часам я переоделась в ночную сорочку и заползла под одеяло, оставив лампу гореть рядом с собой. Сосновый комод и платяной шкаф казались нестрашными, но вокруг меня продолжала бушевать какая-то странная энергия. Язычок пламени в моей лампе отбрасывал на стены пляшущие извивающиеся тени. Я затаила дыхание от предвкушения и страха, напоминая себе дышать, когда у меня начинала кружиться голова. Наверное, время перевалило далеко за полночь, когда я наконец уснула.
