Сегодня она собиралась кроить новое прогулочное платье для Оливии. Каждый законченный наряд приближал момент ее освобождения, но оставалось сшить еще восемнадцать. При этом Аннабелл не собиралась понижать заданную себе планку качества, вне зависимости от того, сколько еще времени ей придется провести в этом доме. Как ей ни хотелось поскорее вернуться домой, это не пойдет в ущерб работе. Она придумала, что сошьет новое платье из белого индийского муслина, а накидка к нему будет нежного золотистого цвета, обшитая широкой полосой кружев. Это будет отлично сочетаться с золотыми волосами Оливии. Ей не терпелось поделиться своей идеей со старшей из сестер.
Когда Аннабелл отмерила кусок янтарного шелка для накидки, в детскую вошла Оливия со своим обычным утренним визитом.
— Доброе утро, — поздоровалась она. Вид у нее был слегка озадаченным. — Я сейчас возвращалась с завтрака и встретила брата. Он попросил позвать тебя.
— Правда? — Аннабелл проглотила комок в горле.
— Судя по всему, он куда-то отправляется. Может, ты знаешь куда?
— Думаю, знаю. Извините, мне нужно идти. — Она отложила мерную ленту и ушла в спальню, чтобы взять ридикюль.
Когда Аннабелл вернулась в мастерскую, Оливия пристально посмотрела на нее.
— Какие-то вы с Оуэном сегодня оба усталые.
В ответ Аннабелл немного принужденно засмеялась.
— Я поздно легла. Но никаких задержек в работе не будет. Через несколько часов я вернусь и начну новое платье.
Оливия повеселела:
— Прекрасно. Я загляну тогда, и мы поболтаем.
— Отличная идея, — торопливо проговорила Аннабелл. Сбежав по лестнице вниз, она нашла в холле ожидавшего ее Оуэна. Рядом стоял Деннисон и держал наготове шляпу герцога.
— Так мы едем? — спросил Хантфорд.
Аннабелл потрогала свой чепец, хорошо ли он завязан.
— Едем.
Резким движением надев шляпу, он повел ее к дверям. На улице их встретило низкое серое небо. Капли холодного дождя попали на лицо Аннабелл. Она плотнее завернулась в шаль и понадеялась, что к тому моменту когда они доберутся до ее дома, вид у нее не будет, как у мокрой крысы.
Но вместо того чтобы идти вдоль по улице, герцог подвел ее к экипажу, элегантнее которого Аннабелл еще не видела. Карета ждала их всего в нескольких шагах. Кузов был отполирован так, что в него можно было смотреться. Нарисованная на дверце заглавная буква «Х» говорила, что экипаж принадлежит герцогу, как будто у кого-то могли возникнуть сомнения.
— Мы поедем на этом? — недоверчиво спросила Аннабелл.
Словно в ответ, один из лакеев выступил вперед и распахнул перед ней дверцу, демонстрируя черные плюшевые сиденья с подушками. Аннабелл не терпелось потрогать их и убедиться, что ворс ткани такой же густой и мягкий, каким был на вид.
Герцог помог ей подняться, и когда Аннабелл собралась занять место против движения, усадил ее лицом вперед и сам сел рядом. В тот момент, когда лакей захлопнул за ними дверцу, Хантфорд стукнул кулаком по крыше, и карета тронулась.
Внутри кареты оказалось весьма уютно и даже интимно, чего Аннабелл никак не ожидала. Приспущенные занавески на окнах позволяли забыть о ненастном дне снаружи. Тут было не тесно, и все равно длинные ноги его светлости занимали бо́льшую часть пространства, а сам он, сидя, чуть не упирался макушкой в потолок. До Аннабелл доносился запах мыла для бритья. Она чувствовала исходившее от Оуэна тепло. Черные волосы герцога были влажными от дождя, а цвет глаз приобрел неожиданный фиолетовый оттенок. И хотя в уголках рта залегли мрачные складки, губы у его светлости были крупными и чувственными. И снова на Аннабелл волной нахлынуло воспоминание о том, как этот теплый, влажный и настойчивый рот прижимается к ее губам.
Тут краем глаза она заметила корзину, задвинутую под сиденье напротив.
Герцог перехватил ее взгляд.
— Повар собрал здесь фрукты, хлеб, сыр и бог знает что еще, чтобы вы отвезли их матери с сестрой. Почему-то ему кажется, что все вокруг умирают с голоду.
Может, так и есть, однако повар не стал бы ничего делать по своей воле. Этот жест тронул Аннабелл даже больше, чем новые очки. Ее не обманешь. Герцог был более щедрым, чем хотел казаться.
Он в упор рассматривал ее из-под черных ресниц.
— Почему, ради всех святых, вы так цепляетесь за этот чепец?
