— Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь твоей матери. Обещаю. — Аннабелл улыбнулась, и он облегченно вздохнул, поняв, что сказал единственно правильную вещь. Приободрившись, продолжил: — Мне прекрасно известно, что такое переживать за свою семью. Я точно так же беспокоюсь о моих сестрах.
Она нахмурилась, брови скрылись за очками.
— Но они здоровы и счастливы. И вы знаете, что они ни в чем не нуждаются.
По сравнению с ее заботами тревоги Хантфорда представлялись смешными. Это не был вопрос жизни и смерти, однако после того как он лишился обоих родителей, ему в полной мере пришлось ощутить на себе, что означает долг перед семьей.
— Роуз может так и не заговорить до конца своих дней. Это лишит ее всего, что она могла бы испытать в жизни.
Аннабелл внимательно разглядывала дырку у себя на юбке.
— Роуз такая мудрая, и в ней столько тепла… Я иногда даже забываю, что она по-настоящему и не говорит.
— Я тоже. Обиднее всего то, что мне становится все труднее вспоминать ее говорящей. Я не имею в виду только, как звучали ее голос или ее интонации. Но и то, что говорила и как говорила. Она, например, хихикала над сплетнями в бульварных листках. У нее прерывался голос, когда она читала сцену, в которой Ромео находит Джульетту в склепе. А как она распекала меня за потравленных на охоте, по ее определению, «несчастных беззащитных лисичек»… Теперь она молчит, а я словно лишился части ее.
Аннабелл кивнула головой.
— Вы хотите вернуть назад все это, вернуть ее и при этом испытываете вину за то, что не можете принять Роуз такой, какой она стала.
Именно! Оуэн покашлял в кулак.
— Похоже на то.
Разговор с Аннабелл оказался каким-то напряженным, будто для этого ему пришлось задействовать мускулы, которыми он не пользовался последние лет этак двадцать. В то же время Оуэн почувствовал облегчение от того, что удалось высказать другому человеческому существу мысли, которые так долго мучали его. Судя по всему, Аннабелл понимала его. Он переплел свои пальцы с ее и соединил их ладони, радуясь тому, как они подходят друг другу.
— Меня беспокоит не только Роуз. Я переживаю из-за того, что своеволие Оливии, в конце концов, заведет ее не туда. Она всегда была импульсивной, в чем немалая доля моей вины. После смерти отца я был слишком мягок с ней. Мне до сих пор так и не удалось вычислить, кто же из слуг ей приглянулся. Когда я получил твое письмо, то попытался поговорить с ней, но она отказалась обсуждать эту тему.
При упоминании о письме Аннабелл вспыхнула. Последовала долгая пауза.
— По-моему, я смогу вам помочь.
— Как?
Аннабелл облизала розовые губы.
— Я могла бы попробовать побольше узнать про ваших сестер. Не как ваш соглядатай — вы ведь понимаете! — а в качестве заботливого друга. Вдруг мне удастся убедить их довериться вам.
— Ты сможешь это сделать?
Она посмотрела на их сплетенные руки.
— Это самое меньшее. Вы так много сделали для моей семьи и для меня. Кстати, не думаю, что будет так уж трудно уговорить ваших сестер поделиться с вами личными проблемами. Они обожают вас, вы догадываетесь об этом?
Хантфорд удивленно приподнял брови.
— У них странный способ выражать обожание.
— Когда смотришь с почтением на кого-нибудь, все время боишься вызвать его неудовольствие.
Оуэн вдруг подумал, что проницательность Аннабелл — признак нелегкой судьбы. Значит, не все так просто складывалось у нее в жизни.
— Ты считаешь, что Роуз и Оливия боятся меня?
— Ну, разумеется, нет. Я даже считаю, что они принадлежат к тем немногим, кто вас не боится. Но возможно, они переживают из-за того, что не могут соответствовать вашим высоким требованиям.
Странно!
— Они никогда не разочаровывали меня.
Аннабелл поправила очки.
— Вы говорили им об этом?
— В последнее время — нет. — Никогда он этого не говорил!
— Понятно. — Она в упор посмотрела на него. Ее широко открытые глаза были полны сочувствия и удивления. — Я осторожно попытаюсь подтолкнуть Оливию и Роуз к тому, чтобы они открыли вам свои сердца. Но вы…
— Что?
— Постарайтесь их не запугивать.
— Абсурд! Я… — Он замолчал, а потом озорно сверкнул улыбкой. — А тебя я пугаю, Белл?
Она вздернула подбородок в своей очаровательной манере.
— Нет, — сказала она немного горячее, чем нужно. — Вы меня не пугаете. Зеленые тени у вас под глазами — вот, что меня пугает, и весьма сильно.
Оуэн покивал головой, довольный тем, как прошло утро, и досадуя, что оно близится к концу. Карета продолжала громыхать по мостовой, по крыше все так же хлестали потоки дождя. Аннабелл отняла свою руку и положила ее на колени. Оуэну неожиданно стало одиноко. Чем ближе они подъезжали к Мейфэру, тем прямее она держала спину. Он уже придумал приказать кучеру еще пару часов ехать на север, чтобы Лондон при взгляде из заднего окна кареты казался лишь крохотной точкой на горизонте.
